Конечно, этого «отмороженного» «афганца» вообще не следовало брать с собой в зал: разумней было бы оставить его в машине. В предстоящей инсценировке «неудачного покушения на бизнесмена Александра Миллера» Говоркову отводилась роль свидетеля, и теперь Немец уже жалел, что не оставил его в машине вместе с Андреем. Вон сколько свидетелей в кабаке — ползала посетителей плюс официанты.

И все, как один, — люди посторонние, непредвзятые.

Правда, останься телохранитель в «линкольне», это наверняка бы вызвало в будущем подозрение следователей: а почему с собой в ресторан не взял? Не с умыслом ли?

Но все это произошло бы в будущем. А теперь следовало подумать о настоящем.

Миллер взглянул на часы: с тех пор как Габуния и Серебрянский отправились в туалет, прошло уже больше десяти минут. Не было видно и Говоркова. Это рождало самые худшие подозрения. Или этот честный дурак телохранитель вертится рядом с Амираном и Серебрянским, не давая последнему пристрелить Габунию, или случилось нечто похуже…

Оставалось лишь одно: подняться из-за столика, пройти в фойе и самому убедиться в правильности или не правильности своих догадок.

Постаравшись придать лицу выражение полной беспечности, Александр Фридрихович поднялся и направился в сторону туалета. Вежливо пропустил вперед девицу, кивнул официанту — мол, спасибо, пока ничего не надо.

Оказавшись в фойе, Миллер понял: сбылись самые скверные его ожидания.

Дверь в туалет была приоткрыта, и из него по направлению к выходу вела тонкая струйка свежей крови. Алая дорожка была сбита, словно по ней кого-то волокли. У стеклянной двери недвижным истуканом застыл швейцар — бледный, с выпученными от испуга глазами.

Теряя самообладание. Немец бросился в туалет; рванув на себя дверь, он едва не поскользнулся на чем-то мокром и с трудом удержался, чтобы не упасть.

Первое, что сумел рассмотреть Александр Фридрихович в полумраке, было тело Амирана Габунии. Гений финансовых афер лежал у писсуара с расстегнутой ширинкой, из-под коротко стриженной головы убитого натекала бесформенная кровавая лужица. Кафельный пол, усыпанный мелкими осколками стекла, также был густо перемазан кровью.

В углу валялось помповое ружье — приклад его был разбит в щепки. Справа от входа лежал охранник ресторана — он тихо мычал, тщетно пытаясь подняться на ноги. Ни Серебрянского, ни Савелия не было и в помине.

— Твою мать… — только и сумел воскликнуть Александр Фридрихович.

Немец всегда отличался сообразительностью — представшая его взору картина свидетельствовала об одном: Серебрянский исчез не по доброй воле и не в здравом рассудке. Предусмотрительный Анатолий Ильич ни при каких обстоятельствах не оставил бы на месте убийства оружия — пусть даже дешевенького обреза помпового ружья, заряженного ледяными пулями. Ясно, что отсутствие Савелия Говоркова и было причиной отсутствия Серебрянского — а то кто еще мог утащить с собой Анатолия Ильича?

Тихо закрыв дверь, Миллер вышел в фойе и в этот момент ощутил, что в голове его звучит, нарастая, тихий небесный звон. Тяжело опустился в кресло, обхватил голову руками и вдруг почувствовал во рту мерзкий металлический привкус, словно он полчаса сосал дверную ручку. Звон в голове все усиливался, и Немцу казалось, будто голова его находится в центре гигантского колокола; неумолимо раскачивается язык, ударяя о бронзовые стенки, и каждый новый удар сильней предыдущих: бум-м-м, бум-м-м, бум-м-м…

Да, такого удара судьбы Александр Фридрихович не испытывал давно.

Телохранитель предал его — это факт. Эти «афганские» ублюдки оказались вовсе не теми, за кого себя выдавали!

Кому мог понадобиться человек, работавший под «Черный трибунал»? Не надо быть ясновидцем, чтобы ответить на этот вопрос: или настоящему «Трибуналу», или ментам, или «конторе» — хрен, как говорится, редьки не слаще.