– Ненавижу эти часы! Для узкой руки они слишком велики. К тому же – японские. Ничего толком сделать не могут. Да к тому же старые. Знаешь, сколько я их уже ношу? Отверни рукав, посмотри сам.

Он не нашелся, что ответить.

– Это память о матери. Оттого и хожу с ними, на своей коже таскаю. Я какая-то старомодная.

– Тогда ты должна слышать ее голос.

– Голос? Да, наверное. Японская работа, тикают как-то глупо.

Он впервые бережно взял ее за руку, поднес к уху.

– Ну что, слышишь? Она говорит, что нехорошо гулять с мужчинами.

Девушка рассмеялась. От ее прикосновения к щеке дрожь передалась по всему телу.

Не станем походя смеяться над уловками этой парочки. Ведь благодаря этим уловкам он, боявшийся любой женщины, все-таки поднабрался любовного мужества.

Кроме того, следует иметь в виду, что любовь не делит средства достижения искомого на высокие и низкие.

Вот так получилось, что поездка в такси разом переменила судьбу юриста, и его отношение к жизни тоже, вероятно, стало совсем другим. И все это потому, что он прикоснулся к ладони этой девушки.

Может быть, правда, кто-то скажет: «Нет уж, конец рассказа никуда не годится, пусть лучше эта прекрасная девушка нянчит младенца, а ее золотые часики следует сдать в ломбард».

Фотография

Некий безобразный, извините уж за это слово, лицом мужчина (между прочим, именно уродливость сделала его поэтом) рассказывал мне:

«Фотографий я не люблю и сам стараюсь в кадр не попадать. Вот только лет пять назад пришлось согласиться – на собственной помолвке. Эта девушка дорога мне по-настоящему. Потому что второй такой у меня уже не будет до смерти. А сейчас – только фотографии от нее и остались. Приятно, конечно, вспомнить…

В прошлом году в одном журнале захотели поместить мой портрет. Я взял ту фотографию, где мы втроем – с невестой и ее сестрой, себя отрезал, вложил в конверт, отослал. А на днях газетчик пришел – дай, мол, твою фотографию. Я немного поколебался, но отрезал ему половинку той, где мы вдвоем с невестой стоим. Сказал ему, чтобы непременно вернул, но, похоже, не дождусь. Ну да ладно.

Ладно-то ладно, только смотреть на ту половинку, где она одна осталась, было мне странно. Она это или не она? Должен сказать, что красива она была очень. Как-никак семнадцать лет, влюблена. Но вот беру я ту половинку, где она одна осталась, смотрю и не могу поверить – что за чудище? А ведь именно на этой фотографии, где мы с ней вдвоем, она мне такой красавицей казалась. Фу… Будто из счастливого сна в кошмар провалился. Будто было сокровище – и вот нет его».

Голос поэта дрогнул.

«И вот теперь думаю: увидит она меня в газете, то же самое скажет. Вот, мол, несчастная, какого урода я тогда полюбила. А раз скажет – это уже конец.

А вот если бы она увидала в газете ту самую фотографию, где мы с ней вдвоем, может, тогда она ко мне прилетела бы на крыльях любви. Ведь тогда она поняла бы…»

Луна

Что за обуза эта девственность! Вроде бы и не жалко этой поклажи, выкинуть эту дрянь на проселочной темной дороге, или прямо с моста в урну, или в реку – очень просто, да только на ярко освещенной улице найти подходящее место не так-то легко. И если твоя первая женщина пожелает взглянуть, что же там у тебя в твоем багаже, тебе не останется ничего другого, как покраснеть. Ты ответишь, что там, в чемоданах, упакованы твои горькие чувства, и тут уж тебе, бездомному псу, больше ничего не захочется. Но если ты преодолеешь вот такого вот себя и узнаешь многих женщин, то еще острее почувствуешь, как снег налипает на подошвы, мешает идти.