Где и как Сиракава овладел Юми, Суга так и не узнала, но однажды она увидела плачущую Юми у дверей амбара. Худенькие плечики Юми тряслись от рыданий.

— Что случилось? Юми-сан, что такое? — спросила Суга, обняв Юми за плечи и стараясь заглянуть ей в лицо. Юми проворно закрыла лицо рукавом кимоно и зарыдала с удвоенной силой. Суга вдруг ощутила некий отзвук в собственном теле — и догадка пришла к ней сама собой. Не было смысла расспрашивать, что произошло.

— Юми-сан… Я знаю, я всё знаю… Со мной всё было точно так же!..

Слёзы хлынули из глаз Суги, голос задрожал. Юми, точно очнувшись, уставилась на Сугу. Увидев её огромные, полные слёз глаза, она снова разрыдалась и уткнулась лицом в грудь Суги. Плача вместе с Юми, Суга поглаживала её по плечам. Хрупкие косточки были прикрыты тонким слоем мускулистой плоти, и всё тело Юми напоминало сильный и гибкий молодой бамбук. Смуглая, слегка шероховатая на ощупь кожа тоже была немного мальчишеской, но Суге это даже понравилось.

— Мать с отцом будут бранить меня… За то, что я стала такой… Как стыдно-о! — сквозь слёзы вымолвила Юми.

Сугу восхитило то, что в жалобах Юми ощущалась упругая сила, которой так недоставало ей. Она не испытала ни малейшей ревности, напротив, ей вдруг остро захотелось прижаться к Юми, обнять её и вместе посетовать на общее горе.

— Юми-сан! Давай будем вместе! Я мало на что гожусь, но будь мне сестрой, очень тебя прошу…

— О, Суга-сан! Спасибо тебе! Я… я… — Забыв о причёске, Юми зарылась лицом в колени Суги.

В тот вечер Юми пришла в комнату Суги и долго рассказывала о своём детстве и семье. Они жили в бедности. Единственным работником в семье был муж старшей сестры, который работал в районной управе. Её отец когда-то служил мелкопоместному князю, а мать была горничной в усадьбе господина. Юми пришла наниматься в дом Сиракавы по протекции четы Сонода, которые уверяли, что здесь она выучится хорошим манерам. Однако, судя по всему, всё было решено заранее. Теперь Сиракава клянётся, что сделает Юми приёмной дочерью, как некогда Сугу, и выкупит из семьи, однако вряд ли отец пойдёт на уступки, он ведь такой упрямый!.. Если он явится и устроит скандал из-за того, что дочь потеряла девственность, вот будет позор, со стыда сгореть можно! При одной только мысли хочется убежать и где-нибудь спрятаться, задумчиво заключила Юми.

Взволнованное, заплаканное лицо Юми с решительно сдвинутыми бровями стало ещё более мальчишеским, пленяющим какой-то бесхитростной красотой. В её отчаянии не было ненависти к Сиракаве, сотворившему непоправимое зло, и Суга ещё острее ощутила своё родство с Юми.

Благотворительный базар прошёл даже успешнее, чем ожидалось, и вечером Эцуко с Томо вернулись, нагруженные подарками — сладостями и красивыми сумочками с вещами, которые сам Сиракава накупил домочадцам.

Он был почётным гостем и немного подзадержался, так что жена и дочь вернулись одни, без него.

Сняв с себя неудобное европейское платье, Эцуко облачилась в шафрановое кимоно и накидку из шёлка «юдзэн» и прибежала в комнату Суги — поболтать. Она обстоятельно рассказала, как прошёл базар, ответила на расспросы Суги о том, как она подавала чай императрице.

— Да, она красивая. А знаешь, она на нашу Юми немножко похожа! — выпалила вдруг Эцуко, и тут же оглянулась, съёжившись от страха. Ох, вот бы матушка услышала! Так выбранила бы за сравнение! Томо всегда была непреклонно строга с дочерью, так что девочка вела себя непосредственно разве что в обществе Суги и служанок. Суга была искренне привязана к Эцуко, которая так бесхитростно льнула к ней. Мать Суги сама укладывала волосы дочки, покупала ей прелестные украшения и вообще баловала как могла. А бедная Эцуко, совсем ещё дитя — словно сиротка при живых родителях… Ни мать, ни отец, ни пожалеют, ни приласкают её, несчастный ребёнок всегда начеку и должен помнить о том, что говорит.