Да, она спасла Такао от Рурико, но плата оказалась непомерной. Это было прискорбно, но с этим приходилось смириться. Неизбежно, непоправимо. Любовь к внуку не знала границ, однако Рурико он не получит, ни за что, никогда. Она достаточно насмотрелась на пороки супруга, чтобы позволить Такао пойти по стопам деда. Даже ценой привязанности и доверия.

Ну почему, почему, спрашивала себя Томо, её всегда преследуют разврат и обман? Почему её втягивают в то, что противно её натуре, почему самые близкие и любимые люди попадают — или вот-вот попадут — в омерзительные ситуации? Томо тщетно искала ответа на эти вопросы. Некая сила, что дала ей жизнь, обозначила её путь в этом мире. Последнее время Томо начала думать, что и в самом деле всё в этом мире предрешено законом кармы. Он сильнее моральных устоев и нравственных догм, которые так яростно защищала Томо.

С её губ то и дело срывалась мольба: «Наму Амида Буцу! Наму Амида Буцу…» Иногда она повторяла и повторяла молитву — до тех пор, пока у неё не начинало печь губы.

Когда Томо сошла с трамвая на ближайшей к дому остановке, серая пелена нависших над городом туч прорвалась, и в воздухе заплясали большие снежинки, похожие на клочья ваты.

— Всё-таки пошёл… — пробормотала Томо, переходя через трамвайные пути. Ноги у неё вдруг налились свинцовой тяжестью, гэта словно приклеивались к мостовой при каждом шаге. Дыхание со свистом вырывалось из груди.

«Наверное, я ужасно устала», — подумала Томо. Обычно она избегала ездить на рикшах, однако сегодня просто не было сил подниматься по отлогому склону, и Томо направилась к повороту, где дорога на холм упиралась в трамвайные пути. Она надеялась найти там рикш, поджидающих седоков. Но, похоже, разыгравшаяся метель заставила искать рикш не только её: на перекрёстке не было ни одной коляски, не было и самих рикш, греющихся у огня с шерстяными одеялами на плечах.

Ужасно. Но вокруг ни души, некому даже пожаловаться. Смирившись, Томо, с трудом волоча отяжелевшие ноги, побрела вверх по склону. Уже несколько дней стояла сухая погода, так что нападавший снег припорошил дорогу и белой пудрой рассыпался по ветвям деревьев, нависающих над каменным ограждением, лёг на серые черепичные крыши маленьких лавочек, прилепившихся к склону холма. В них только-только зажгли свет, и сквозь снежную плену лампы светились оранжевыми шарами. До Томо донёсся плывший от лачуг аромат жареной рыбы, смешивавшийся с запахом дыма.

Рука, в которой она сжимала зонтик, онемела от холодного снега, Томо едва волочила ноги. Она настолько выбилась из сил, что несколько раз останавливалась, чтобы немного отдышаться. Всякий раз она устремляла взгляд на неказистые домики, где жили простые люди — зеленщики, продавцы хозтоваров. Все лачуги сияли оранжевыми электрическими огнями, благоухали немыслимыми ароматами готовящейся пищи, манили теплом и уютом… У Томо даже сердце зашлось от отчаяния. Это — счастье… Там, в убогих домишках, в свете слабеньких электрических лампочек, подвешенных к потолку, жило счастье — маленькое, милое и бесхитростное человеческое счастье. Маленькое счастье и скромная гармония. Люди кричали, сердились, плакали — со всей силой души, на какую были способны… О чём ещё можно мечтать в этой жизни?

И только Томо была здесь одна, на дороге, в своей мышиной нелепой шали, плотно замотанной вокруг шеи, с зонтом в оледеневшей от стужи руке. У неё не было сил идти дальше, — и на неё накатила безысходная обречённость.