— Мне нужно улетать. Мои личные переживания, — горько усмехнулся московский гость, — никому не нужны. Впрочем, это правильно. Жду вас генерал-майор вместе с Олегом Васильевичем. Кстати, генерал, какое звание ему присвоено?

— Никакого, — удивился Унгерн. — Оформлен как вольнонаемный сотрудник. У него же ни образования соответствующего, ни выслуги. Да и больше тридцати пяти. Если только прапорщиком.

— Прапорщиком? Кандидату наук прапорщиком… как-то несолидно. Кажется, последнее звание Кустова было старший лейтенант милиции?

— Старший лейтенант юстиции, — подсказал Унгерн. — Кустов был следователем.

— Юстиции? Ну тогда проще. Вначале восстановите ему прежнее звание, а капитана по своей линии присвоим. Да-да, — кивнул сановник кому-то из свиты, — капитаном. Придумаете, как оформить… Честь имею.

Важное лицо, ведомое телохранителями, отбыло. Вслед за ним расползлись и начальники. Я и сам бы с удовольствием уполз, но был вежливо, но жестко подхвачен под локоть и препровожден в вездеход.

Беглый допрос начался сразу. У меня не было времени сочинять что-нибудь. Да этой задачи передо мной никто не ставил. Поэтому рассказывал все как есть. Естественно, что утро следующего дня встретил в аккуратной и чистенькой одноместной палате. Койка и табурет были наглухо прикреплены к полу. Все удобства — душевая кабинка и унитаз за пластиковой дверцей.

Кормили вполне сносно. Еду мне приносил крепкий парень в белом халате, но без знаков различия. Правда, завтрак был своеобразным и однообразным — каша (иногда рисовая, иногда пшенная), ломоть хлеба с маслом и некрепкий чай, отдающий вениками. Обед — суп, пшенная (рисовая) каша и компот. Ужин — жареная рыба с рисом (гречкой). Напоминало пионерлагерь моего глубокого детства. Или — армейский паек времен службы в армии. Кормежка настолько осточертела, что хотелось бросить миску в морду конвоира. Останавливала мысль о том, что именно этого от меня и ждут. Ждут, чтобы сорвался. И тогда уже точно я буду знать, что сижу в психушке. А пока мог еще тешить себя иллюзиями.

Мой «рабочий» день начинался сразу после завтрака. Иногда мне ставили ноутбук, а иногда авторучку и пачку бумаги. Цветные карандаши принесли один раз, но посмотрев мои аляповатые рисунки, на которых елки было не отличить от неандертальцев, рисовать более не заставляли. Иногда авторучку. Иногда я садился за стол напротив кого-нибудь из людей «в штатском» и начинал рассказывать. Иногда ко мне приходил какой-нибудь гипнотизер и пытался размахивать перед носом блестящим шариком. Правда, гипно, экстра и прочих «сенсов» я разочаровал, так как оказался не подверженным гипнозу. Не знал… Однажды меня обмотали липкими проводами и попытались проверить на детекторе лжи. На вопросы — изменял ли жене и не являюсь ли алкоголиком, я так бодро ответил «Да!», что «Полиграф Полиграфович» жалобно запищал и выдал что-то похожее на ленту Мебиуса… Детектор сломался напрочь. Та же судьба постигла и второй аппарат. Третьего не нашлось. Пару раз мне вводили какую-то дрянь и опять — спрашивали, спрашивали.

Как-то от инъекции закружилась голова — буквально на миг. Но у той мымры в белом халате морда была сплошное разочарование. Кажется, ждала чего-то другого. Врать не буду, физического воздействия, вроде конвейера или мордобития, не было. Ну если не считать, что на первом допросе мне сунули яркую лампу в глаза, а один «дознаватель» заорал: «Говори правду, падаль!», а другой стукнул мне по физиономии. Сдачи я дать не успел, но лампа взорвалась вместе с плафоном, а ее обломки, аккуратно миновав меня, поранили обоих допросчиков. Через пару часов их привели из травмпункта с пластырем на физиономиях.