Тут оба они рассмеялись, и мужчина, заговоривший первым, сказал:

— Доброй ночи, сэр! Тут очень тихо и спокойно, и никто не будет вас отвлекать.

Затем Летиция услышала звук закрывшейся двери, а минуту спустя — тихий шелест бумаг.

Девушка медленно и почти неслышно прошла в будуар.

Отец часто жаловался, что по комнате гуляют сквозняки, считая, что ветер проникает сюда сквозь стрельчатые окна башни, а потому мать разместила в этом углу ширму.

Это была очень красивая ширма, сшитая ею собственноручно из кусков старинного гобелена, некогда украшавшего стену другого помещения замка, но со временем пришедшего в негодность и слишком обветшавшего, чтоб использовать его.

Мать почистила гобелен, вырезала самые лучшие и целые куски и сшила их, чтоб затянуть ширму.

Еще в детстве Летиция обожала разглядывать ее, объясняя совсем маленькой тогда Мари-Генриетте, какие изображены животные, показывая мужчин верхом на лошадях и дам в длинных платьях и высоких, странно заостренных шляпах, напоминающих колпаки.

Теперь же, затаив дыхание, Летиция обошла ширму и оказалась в комнате.

Она была освещена, но не масляными лампами, которые обычно использовали в замке, а свечами. Отец всегда предпочитал свечи.

По обе стороны от камина, в котором пылал огонь — ночи в горах всегда прохладны, — стояли два резных канделябра с огромными толстыми свечами.

Стены украшали серебряные канделябры, в каждом из которых горело по две свечи, еще одна, большая, стояла на столе, за которым сидел король. На коленях у него лежали бумаги.

Летиция молчала, и, наверное, целую минуту он не замечал ее присутствия.

Затем, почувствовав, по всей видимости, чисто интуитивно, что он не один, король оторвался от бумаг и на секунду окаменел.

Он взирал на нее в немом изумлении, и внезапно Летиция поймала себя на том, что и сама просто не в силах оторвать от него изумленных глаз.

Он был куда красивее, чем можно предположить или даже представить, зная, что в жилах его течет цыганская кровь. Волосы и глаза черные, а черты лица точеные, словно из мрамора.

Он был, несомненно, самым красивым мужчиной из всех, кого она когда-либо видела. Но было нечто необычное в его внешности.

Он не походил ни на кого, и Летиция подумала, что фрейлейн Собески, пожалуй, права, назвав его циником.

От носа к уголкам губ сбегали тоненькие морщинки, что придавало лицу выражение разочарованности и одновременно надменности.

Наконец он заговорил, и голос его звучал сухо и насмешливо:

— Ты настоящая или призрак?

— Настоящая, — ответила Летиция.

— В таком случае должен признать, — заметил король, — что гостеприимство в этом замке простирается даже дальше обычного.

В голосе его отчетливо звучали циничные нотки, а выражение темных глаз Летиция никак не могла прочесть.

Она подошла к нему поближе и сказала:

— Я цыганка, а значит, мы с вами одной крови.

— Что весьма прискорбно, как обычно говорят! — заметил король.

— В Звотане, возможно, принято так говорить, — сказала Летиция, — но я, как и другие цыгане, горжусь, что принадлежу к славному племени ромов.

— Откуда ты? — спросил король. — И как тебе удалось незаметно пробраться в замок, минуя охрану и слуг?

— Я хотела бы показать вашему величеству, где разбило свой табор племя кальдерашей, — сказала Летиция. — Они всегда находят прибежище и защиту под стенами замка.

С этими словами она подошла к окну.

Оно было закрыто, и, распахивая створку, она знала, что подает тем самым сигнал ожидавшим внизу кальдерашам.

Не успел король подняться и приблизиться к окну, возле которого она стояла, как снизу донеслись первые звуки скрипок.