Высокий красавец больше не был ни лордом Найтвиком, ни маркизом Грэвенвольдом. Не был больше чужим. Он был тем, кого она любила. Кэтрин едва удержалась, чтобы не броситься к нему на шею.

Мягкий золотистый свет плясал на его смуглой коже. Он смотрел на нее, и глаза его были черные, как ночь.

— Добрый вечер, миледи цыганка.

— Добрый вечер, — почти шепотом ответила Кэтрин.

— Поскольку мы, не сговариваясь, воплотились в одних и тех же персонажей, — с вежливой улыбкой сказал он, — я думаю, первый танец мы станцуем вместе.

Кэтрин обещала танец Литчфилду, но сейчас ей было уже все равно.

— Идет, — хрипло проговорила она.

Грянула музыка. Доминик прижимал Кэтрин чуть сильнее, чем того требовал танец. Они танцевали так, как танцевали тогда, в таборе, отдаваясь ритму целиком, без остатка, уносились мыслями в тот вечер, когда скрипки выводили другую мелодию, когда вместе с ними плясало пламя костра.

Доминик не сводил с нее глаз. И во взгляде его не было тоски и отчужденности, а знакомое выражение, огненное, страстное. И казалось, этот танец будет длиться вечно.

— Как бы я хотел оказаться в таборе, у того костра, помнишь? Там ты была дика и прекрасна. Ты танцевала только для меня.

Кэтрин почувствовала, что ей становится жарко. Она никогда не позабудет ту ночь и то неистовство.

— Я хотел бы оказаться там вновь, я хотел бы унести тебя на руках в мой вардо.

Его глухой голос будил в ней страсть, напоминал о незабываемом ощущении счастья, счастья, которое ей уже не испытать с другим. Слезы навернулись Кэтрин на глаза.

— Я скучала по тебе, — прошептала она. — Иногда я жалею о том, что не осталась с тобой.

В глазах Доминика была нежность, та нежность, с которой он смотрел на нее только в таборе.

— Об этих словах я мечтал с тех пор, как приехал в Англию. Но сейчас, Господи, как я тебя… — Он осекся.

Кэтрин была на седьмом небе от счастья.

— Хотел бы я, чтобы все было по-другому, — сказал он. — Хотел бы я, чтобы я был другим.

Кэтрин наблюдала за ним из-под полуопущенных ресниц, ловила каждое его слово.

— Я любила тебя, — сказала она. — Я любила Домини, мужчину, с которым жила в таборе.

Доминик ответил не сразу, только сильнее сжал ее в объятиях.

— Сейчас перед тобой тот самый Домини.

— Нет, — покачала головой Кэтрин. — Здесь ты другой. Жестче, безжалостнее. Неужели ненависть к отцу делает тебя таким?

Взгляд Доминика стал непроницаемым.

— Что ты знаешь о моем отце?

— Ничего. Только то, что он умер. Но что бы между вами ни стояло, теперь вес в прошлом.

— Ошибаешься, — сказал Доминик, сжав зубы. — Это никогда не уйдет в прошлое.

Кэтрин увидела на лице его мрачную решимость, и сердце ее заныло.

— Значит, тот человек, которым ты стал здесь, заслуживает лишь моей жалости.

— Кэтрин…

Но музыка внезапно оборвалась, и Доминик замолчал.

Он молча подвел Кэтрин к дяде. Гил был мрачен.

Взгляд из-под нахмуренных бровей не предвещал ничего доброго. Кэтрин хотела было спросить у дяди, что его так расстроило, но подошел Литчфилд и пригласил ее на следующий танец.

Кэтрин изо всех сил старалась слушать партнера, улыбаться ему, но мысли ее уносились к Доминику, любимому, желанному. Она искала его взглядом и видела, что он смотрит на нее. Он тоже не мог думать ни о ком другом.

Кэтрин танцевала со своим цыганом еще один раз, и, как в волшебной сказке, когда стоит надеть корону — и становишься принцессой или принцем, цыганские наряды возвращали их в прошлое, возвращали им ту безумную сладкую ночь.