Почему, почему он не пытался разузнать о ней побольше? Доминик казнил себя за эту оплошность. Впрочем, когда он был среди цыган, он тоже становился цыганом до кончиков ушей. Цыганом, которому нет дела до имени.

Имя — не важно, время — не важно. Казалось, нет ничего важнее настоящего. И, когда рядом была Кэтрин, жизнь была прекрасной. Настолько прекрасной, что, узнав о побеге, он пустился следом за ней, приехал в Марсель, но опоздал. Опоздал всего на час.

Женщина, по описанию сходная с Кэтрин, искала корабль, на котором она могла бы покинуть Францию. И видимо, ей удалось найти такой корабль. Это все.

Доминик верил, что ему удастся найти ее в Англии. Трудно было остановить такую женщину, как Кэтрин, если она что-то задумала. В этом Доминик убедился. И все же он хотел знать наверняка, что она добралась до дома, что не попала в беду,

И самое главное, он нестерпимо хотел вновь увидеть се.

— Маркиз проснулся и зовет вас, милорд.

Доминик кивнул своему слуге Персивалю Нельсону, седому старичку, слепому на один глаз и несколько глуховатому. Маркиз собирался отправить слугу на содержание уже несколько лет назад, но Доминик знал, как трудно будет старику, представителю уже третьего поколения слуг, живущих в замке, смириться с этим. Вопреки желанию отца он позволил старику остаться и тем заслужил его преданность.

— Иду, — откликнулся Доминик. Вот уже две недели маркиз пребывал в забытьи. Вчера он пришел в себя и позвал сына.

Каждый разговор между отцом и сыном заканчивался горячим спором о будущем поместья и титула — старый маркиз требовал, чтобы сын женился. Доминик, вспоминая о матери, о ее страданиях из-за жестокости этого человека, упорно стоял на своем, говоря отцу, что тот просит о невозможном.

Доминик вошел в просторную спальню, отделанную в бледно-голубых тонах, и увидел отца — глаза у него запали, вокруг глазниц легли синие тени, щеки ввалились. На фоне белого покрывала его руки казались алебастрово-бледными, а ведь в молодости он был почти так же смугл, как Доминик.

— Мой сын пришел, — произнес маркиз неожиданно сильным голосом, — помогите мне кто-нибудь сесть!

Слуги подняли его. Пусть тело маркиза было бессильно, о глазах пылала решимость.

— Ну? — произнес маркиз.

— Что «ну», отец? Не передумал ли я насчет этой девчонки Каммингов? Я уже сказал, что ее приданое меня не интересует. Так же, как и ваше наследство. Я не женюсь на ней. Ни сейчас, ни потом.

— Почему? Объясни, по крайней мере. Ее деньги удвоят состояние Грэвенвольдов. Твой долг как наследника сделать выгодную партию для семьи.

Старик не убеждал, а приказывал.

— Ты знаешь, почему я отказываюсь. Мы уже много раз говорили об этом.

— Потому что ты до сих пор мстишь? Мстишь за мать? Все эти твои причуды — полнейшая глупость. — Кровь прилила к щекам старика. — …Мы оба знаем о моих ошибках. Мне нужно было лучше обращаться с тобой, проследить за тем, чтобы тебя не обижали. Но все это в прошлом. Впереди у тебя вся жизнь, жизнь богатого человека. У тебя будет все, что могут дать человеку деньги и власть. Я прошу одного — позаботиться о будущем Грэвенвольда.

Старик закашлялся. Доминик не отрывал взгляда от лица маркиза. Как всегда, оно сохраняло своевольно-упрямое выражение. По-прежнему для него не существовало ни других людей, ни иных мнений.

— Нет, — ответил сын.

Отец откинулся на подушки.

— Ты трудный человек, Доминик, но не дурак. Женись. Дай мне умереть спокойно.

«Спокойно», — с горечью повторил про себя Доминик.