В углу потолок обрушился. Вода сочилась по стене, белея известковым налетом по краям. Лужа на полу переполнялась, вытекала тонкой струйкой, снова переполнялась, подрагивая в синем свете. Глядя на отражение разрушенного потолка, Кликит размышлял, откуда исходит свет, ибо, когда не вспыхивала молния, снаружи было темно.

Он дошел до конца стены, заглянул за нее — и у него перехватило дыхание.

Посередине на белом песке ровным немигающим светом горела бронзовая жаровня. Вокруг резных ножек валялись рубины, золотые цепи, вороненые клинки в изумрудах и серебряной резьбе, короны, украшенные сапфирами и аметистами. Каждая мышца в теле Кликита задрожала. Каждый атом в его грубой душе затрепетал. Он бросился бы к жаровне, схватил столько драгоценностей, сколько смог унести, и рванул бы наружу, во тьму, где бушевала гроза, но у дальней двери возникла фигура.

Женская.

Сквозь белое покрывало Кликит разглядел алые соски, а когда женщина ступила на белый песок, оставляя четкие отпечатки, — изгиб бедра.

У нее были черные волосы и синие глаза.

— Кто ты, странник?

А ее лицо…

— Я Кликит… вор, госпожа. Признаюсь, я зарабатываю этим на жизнь, только я не очень хороший вор, скорее, очень плохой… — Что-то в изгибе ее высоких скул, ее слегка раздвоенного подбородка толкало его на откровенность. — Но вам не следует бояться меня, госпожа! Ни в коем случае! Вы?..

— Я жрица Киркеи. Зачем пожаловал, Кликит?

— Я… — Пыльный, в лохмотьях, Кликит приосанился, явив взору все четыре фута одиннадцать дюймов росту. — Я любовался вашими драгоценностями.

Она рассмеялась. Кликит удивился, как изо рта могут вылетать такие нежные звуки. Улыбка появилась на его небритом лице — улыбка удивления, смущения, грубая имитация ее улыбки.

— Эти драгоценности ничто по сравнению с истинными сокровищами храма, — промолвила она, взмахнув тонкой рукой, а при виде ее тщательно отполированных ногтей Кликиту захотелось спрятать свои грубые руки под грязным плащом.

Его взгляд метался между драгоценностями, сваленными перед ним (рядом с ним! позади него!) и женщиной, которая говорила о них с таким пренебрежением. Хотя жаровня горела ровным светом, в черных как смоль волосах жрицы танцевали синие искорки.

— Откуда ты? — спросила она. — Куда идешь? Ты хочешь увидеть истинное сокровище храма?

— Я жалкий вор, госпожа, но уже много дней я ничего не крал! Я живу с того, что выужу из карманов богатеев на ярмарках в Войдрире, что плохо лежит в доках Лейярда или в роскошных садах пригородов Джавало. А недавно я услыхал о сокровищах Митры, вот и решил взглянуть собственными глазами…

— Ты совсем рядом с Митрой, маленький воришка.

Она задумчиво подняла руку и почти соединила большой и указательный палец, словно держала что-то такое же тонкое, как ее прозрачные одежды.

И Кликит внезапно решил: а ведь она держит мою жизнь, мое счастье, мое будущее — все, что я когда-либо хотел и не осмеливался хотеть.

— Ты устал, — промолвила жрица, уронив руку. — Позади долгий путь. Я дам тебе еду, дам отдых, более того, покажу твое истинное сокровище. Ты этого хочешь?

Задние зубы Кликита ныли почти непрерывно, а сегодня утром он заметил, что один из передних (рядом с тем, что выпал месяц назад) шатается, если надавить языком. Он стиснул челюсть, сглотнул и снова открыл рот.

— Вы… так добры ко мне, — пробормотал он, прижимая два пальца к ноющей челюсти и едва сдерживая слезы.