Панос только ухмыльнулся в ответ, а Спиро долго еще оглядывался на пастуха, гнавшего своих коз в сторону города.

Наконец братья подошли к развалинам и сели. Над ними высился древнеримский амфитеатр; далеко внизу шумел прибой. В залив никогда не заходят грузовые суда, он глубок, и в нем наверняка полно рыбы. Однако ни один христианский рыбак не сунется сюда на своем баркасе. Пастухи иногда забрасывают с камней бечевку с привязанными к ней крючками и грузилами, но рыбаки, пытавшие удачу в заливе — а каждый год несколько смельчаков заходят сюда, поддавшись на уговоры попа, — всегда возвращались с рассказами о зацепившихся сетях, о камнях, где никаких камней быть не должно. Дальше по берегу тонкими струйками поднимался дым; там были горные выработки.

Панос подтянул к себе обсыпанные меловой пылью ступни и обхватил колени.

— Зачем? — спросил наконец Спиро. — Зачем мы сюда пришли?

Его брат указал подбородком:

— А ты как думаешь?

Солнце на горизонте заливало бледным золотом волны, отделяя море от исполосованного ссадинами неба.

— Здесь красиво.

— Да.

— Но все-таки зачем мы сюда пришли?

— С нами случилось несчастье. Сначала мы поделились малость тем, что есть у нас, с соседями. Теперь должны немного поделиться с… с богами.

— Ты хочешь сказать, с Кириосом Иисусом?

Хоть и черные глаза были у Паниотиса, но и они вдруг сверкнули, как у того пастуха.

— Если хочешь.

— Тогда почему ты пришел молиться Кириосу Иисусу туда, где спит Она?..

— Я не говорил, что мы пришли сюда молиться. А вдобавок как Она может тут спать, если английские археологи выкопали Ее и увезли отсюда сто лет назад? Когда-то Она, может, и спала здесь, но теперь Она спит в парижском музее, во Франции. Твой прадед работал с теми, кто нашел Ее. Чему там тебя только учили целый год в гимназии?

— Нам в гимназии про это рассказывали, — кивнул Спиро. — Но пастухи говорят, что Она вовсе не в земле, а в море.

— Ты говоришь одно. Я — другое. Пошли. — Он стиснул Спиро загривок. — Ты тоже должен дать что-нибудь. Но только от себя и так, чтобы никто не видел.

Потом они шли обратно по дороге, залитой лунным светом. Дни в ноябре еще теплые, но по ночам уже становилось прохладно. Дорога свернула в тень известнякового обрыва, стало темно; Спиро моргал и щурился, силясь различить впереди брата — тень на ночной дороге.

А сейчас, сморгнув, он вновь увидел лицо Катины, которая все так же стояла на пристани, не отрывая от него широко раскрытых глаз.

— Это был мой брат, — повторил он.

Она что-то прошептала. Он не расслышал; ему показалось, что она вот-вот убежит.

— Что?

— Я говорю, — повторила она, — это был мой пес.

— Твой?.. — Смысл слов как-то отклеился от звучания. Спиро пытался соединить одно с другим.

— Мальчишки кидали в него камнями и консервными банками, и он прибежал к кафе, а у него на боку была рана, вот здесь. Я намазала рану йодом, и кровь перестала идти. Потом я покормила его и разрешила ему спать у меня в комнате. И вот его убили… — она опустила глаза, — и твоего брата тоже. — Последние слова она произнесла совсем тихо; Спиро видел, как подергивается ее щека.

— Но он попал в сеть, — сказал Спиро, впервые пытаясь объяснить себе, что произошло. — Он ее рвал, и не было времени выпутывать его медленно. Он за один рывок губил целый день работы. Пришлось его убить — если бы его выпутывали, он бы порвал сеть так, что уже не починишь.