В лице ее нарастал ужас.

— Ты про собаку, — вдруг поняла она.

— Ну да, про собаку. Конечно про собаку!

— Но Паниотис…

При звуке этого имени грудь его заходила ходуном. Бо́льшую часть горя всегда составляет страх.

— Мой брат…

— Это произошло случайно, — хрипло повторила Катина. — Ну да. Они увидели, что сеть рвется, и прибежали помочь, спасти клятую сеть!

Он понимал, что ей жалко собаку, но гнев, сквозивший в ее словах, казался чрезмерным.

— Что это за люди, которые не могут отличить человека от пса? Ну конечно, его убили случайно…

— Ты про моего брата? — На сей раз удивился он.

— Ну да, про твоего брата. Конечно про твоего брата! — В ее голосе теперь не было гнева, осталась лишь тоска. — Не нравится мне этот остров. Люди здесь не знают, что важнее, рыбак или его сеть. Когда-нибудь, — глаза ее перебегали от предмета к предмету на пристани, — я уеду с Милоса. Переберусь на Сирос, туда каждый день приходят корабли из Пирея, с Миконоса и с Родоса. А оттуда смогу попасть на Идру, или на Сант-Орини, или к своей тете в Афины, когда только захочу. А тут нужно ждать воскресенья, да и то всего один корабль из Пирея приходит, и все. Не нравится мне здесь.

Спиро улыбнулся, потому что слышал, как она говорила то же самое в кафе, особенно когда на кого-нибудь злилась. Катина снова посмотрела на него, но Спиро пошел к своим ящикам. С десяток женщин вынимали рыбу из других ящиков — мелкую складывали на газеты или на зеленые медные подносы, среднюю — в широкие эмалированные тазы, а крупную — в ящики со льдом.

Спиро потянулся было снять верхний ящик, но тут увидел четырех девушек примерно одних лет с Катиной, из хороших семей: взявшись за руки, они шли по направлению к пристани.

Два старика с авоськами сразу заулыбались им, и закивали, и стали спрашивать, как поживают их родители, и долго еще провожали их взглядами, до самой пристани. Аустинос, тот, который постарше, везде и всюду рассказывал, что вот минет полгода траура, он снимет черную повязку и женится в третий раз. Панос однажды сватался к самой хорошенькой и самой сильной из четырех подруг, вопреки советам всех знакомых и друзей — дело и вправду было безнадежное, учитывая заработки Паноса и то, что на руках у него оставалась незамужняя Пиопа без дома и без приданого. Отец велел Ане отказать Паносу. Через полгода или она, или ее сестра наверняка будет за Аустиносом.

Спиро поставил ящик на пирс и открыл крышку. Кроме макрели, там было семь угрей, четыре черных длинноротых смариды и три в золотую крапинку. Когда все ящики были открыты, он широко расставил ноги и закричал:

— А вот у меня тут рыба, сегодня бесплатно! Бери кто хочет! Вот рыба, которую мне подарило море! Я заплатил за нее лишь собственным потом! Теперь нужно только взять ее и отнести домой — вот и все, что я прошу за нее! Рыба! Рыба! Даровая рыба!

Девушка, стоящая рядом с Аной, засмеялась и подтолкнула подруг к ящикам. Но какая-то девчушка опередила их; она быстро подбежала и ткнула пальцем в самую большую макрель:

— Мне эту!

Левой рукой она схватила рыбину за хвост, правой цапнула еще одну и была такова. Аустинос, требуя уважения к своим шестидесяти семи годам (никто его не слушал), заталкивал в авоську смариду, но какая-то женщина так его пихнула, что золотисто-черная рыбина выскользнула, и множество ног, обутых и босых, тут же ее растоптали. Самого Спиро тоже оттерли в сторону. Женщины бежали к толпе, из которой то и дело выныривали дети с рыбинами на плече.