— Этот Торк думает о рыбаках. Он еще и хороший человек.

Я поднял брови — во всяком случае, ту единственную, что у меня осталась, — и попытался припомнить, что говорила о Торке маленькая ундина сегодня утром. Я почти ничего не запомнил.

— Ну что ж, удачи ему, — сказал я.

— И каково тебе оттого, что он собирается лезть в коралловые челюсти Шрама?

Я поразмыслил с минуту.

— Наверно, я его ненавижу.

Жоан поднял голову.

— Он — словно образ в зеркале: глядя на него, я поневоле вспоминаю, каким сам был когда-то. Я завидую, что у него есть шанс — преуспеть там, где не преуспел я. Видишь, я тоже умею выражаться высоким стилем. Надеюсь, у него все получится.

Жоан пожал плечами — сложный жест, типичный для обитателей бразильского побережья (когда-то я тоже так умел) и означающий: «Не знаю, как мы до такого докатились, но раз все-таки докатились, уже ничего не поделаешь».

— Это зеркало — море, — сказал я.

— Да. — Жоан кивнул.

У нас за спиной зашлепали сандалии по бетону. Я повернулся как раз вовремя, чтобы подхватить свою крестницу здоровой рукой. Крестник уцепился за мою больную руку и раскачивался на ней.

— Тио Кэл!

— Эй, Тио Кэл, что ты нам принес?

— Клара, ты его сейчас опрокинешь! — рассердился Жоан. — Фернандо, отпусти его!

Дети, благослови их небо, не обратили внимания на слова отца.

— Что ты нам принес?

— Тио Кэл, что ты принес?

— Если отпустите, я вам покажу.

И они отступили — темноглазые, дрожащие от восторга. Я видел, как смотрит на них Жоан: карие радужки на фоне белков цвета слоновой кости, в левом глазу лопнул сосудик кровавым зигзагом. Жоан любит своих детей, а они скоро станут ему такими же чужими, как рыба, которую он загоняет в сети. И еще он смотрел на уродливую тварь, то есть на меня, и гадал, что станется с его собственным потомством. И еще наблюдал, как вертится Земля, как она стареет под тиканье волн, отражаясь в зеркале океана.

Демографический взрыв, зарождающиеся колонии на Луне и Марсе, освоение морского дна — я не знал, что обо всем этом думают обитатели прибрежного рыбацкого городка. Прогресс разрывает самую ткань их жизни. Но я ближе к ним, чем многие другие, и умею понимать, когда чего-то не понимаю.

Я порылся в кармане и достал млечный осколок, найденный на пляже:

— Вот. Нравится?

И они склонились над моей ладонью — с перепонками меж пальцев, как у инопланетянина.

Супермаркет располагался в самом большом здании городка. Жоан накупил кучу готовых смесей для кекса. «Влажная, нежная мякоть, — шептала коробка, стоило взять ее в руки, — с дивным ароматом упоительней шоколада!»

Я как раз прочитал в американском журнале, дошедшем до нас на прошлой неделе, статью о новых упаковках со звуком. Так что я был морально готов и, чтобы избежать искушений, остался во фруктово-овощном ряду. Потом мы пошли к Жоану. Оказалось, насчет письма я догадался правильно. Назавтра детям нужно было ехать на автобусе в столицу. Мои крестники вступали на путь, который превратит их в рыб.

Мы сидели на ступеньках крыльца, пили и смотрели, как движутся мимо ослики, мотоциклы, мужчины в мешковатых штанах, женщины в желтых платках и ярких юбках, со связками чеснока и мешками лука. Кое-кто из прохожих был в зеленой чешуйчатой форме амфибий.

Наконец Жоан устал и пошел прилечь. Бо́льшую часть жизни я прожил в прибрежных странах, где в обычае сиеста, но мои первые десять лет, которые и формируют человека, прошли в датском коллективном фермерском хозяйстве, и я так и не научился отдыхать после обеда.