Она была ранимая и испуганная.

– Я не… знаю. Ты не поймешь, – и тут исчезла даже ранимость, – если я расскажу. В честь него… назвали луну!

Он постарался не таращиться.

– К нему, я так понимаю, многие неровно дышат. Отсюда и плакаты, да? Открывай.

Она мелко, тряско покачала головой.

– Но они не знают… – Уже не в силах смотреть на него, она перевела взгляд на бумажную трубку. – Я знаю больше их.

– Эй, – сказал он, чтобы заполнить неловкую тишину. – А что у вас с ним было-то?

– Иди в «Вестях» почитай. – И она подняла голову.

Он поискал воинственности, которую услышал; не нашел в задранном лице ни капли.

– В ту ночь, когда… черные устроили волнения, да? Я была на улице, гуляла. Молнии сверкали. И грохот страшный. Я не знала, что произошло. А потом… я даже не видела человека с фотоаппаратом, пока… Все точно так, как в газете напечатали!

– А, – что не ответило ни на одну ее мольбу.

Она пошла к двери. Перед самым порогом скатала наконец резинку и расправила плакат.

– Он? – спросил Шкедт, имея в виду дружескую риторику, но расслышав в голосе честный вопрос.

Она смотрела там и сям, а затем движения ее затылка превратились в кивок. Она оглянулась:

– Почему… это… напечатали?

– Видимо, у других к нему такие же чувства. Я вечером разговаривал с друзьями. Девушка, с которой я живу, лет на несколько старше тебя. И один мужик. Тоже инженер, как твой отец. Мы в баре обсуждали, стоит ли отдавать тебе плакат.

Ее лицо пошло рябью.

– Я им ничего про тебя не говорил, имени не называл. Но они, знаешь, восприняли очень серьезно. Поначалу серьезнее меня. Не смеялись над тобой, ничего такого.

– …И что сказали?

– Что пусть я решаю сам, раз я тебя знаю. Что может случиться плохое, а может и хорошее. Тебе плакат-то понравился?

Она снова посмотрела.

– По-моему, я в жизни не видела ничего ужаснее.

Он разозлился и сглотнул, сдерживая себя.

– Ну, порви и выкинь в шахту… если охота. – Подождал, гадая, в каком смысле она качает головой. Растерянность? Отказ? – Я бы на твоем месте оставил.

– Эй, это чего? – Бобби влетел на всех парах – Шкедт подумал, он сейчас прорвет плакат, как клоун – бумажный круг.

Джун схлопнула края листа.

– Фотография! – Белый оборот смялся о ее бедра.

– А на фотографии чего?

– Тебе такое не интересно.

– В чулане нашел? – спросил Бобби у Шкедта, шагнув дальше. – Голая тетка, небось. Голых теток я уже в школе видал.

Джун цыкнула:

– Кончай, а?

– Сама кончай. Дай позырить.

– Не дам. – Джун попыталась скатать бумагу. Бобби вытянул шею, и она резко развернулась. – Не твое!

– Да не больно-то и хотелось на твоих голых старух пялиться. Шкедт, ты тут ничего так подчистил. Мы всё потащим сюда?

– Ага.

– У нас дома тьма-тьмущая вещей, – усомнился Бобби.

– Справимся.

Джун скатала помятый плакат, подобрала журналы и пошла по коридору в глубину квартиры.

– Я позырю, когда тебя не будет! – крикнул Бобби.

В конце коридора грохнула дверь.

– Ну хватит, – сказал Шкедт.