Два шага, и сквозь все это прорвался внезапный и необъяснимый порыв… последить, понаблюдать, подслушать! Вот чего ему хотелось, сообразил он: посмотреть на Ланью, когда она не смотрит на него.

Тропа сворачивала вправо.

Он пробился сквозь кусты по правую руку – и ужасно при этом нашумел. Ну, если обнаружат его – значит обнаружат. Все равно любопытно.

Музыка смолкла; это они там разговаривают?

Тропа уходила под горку, а он карабкался вверх. То есть все-таки выйдет прямо к ним?

Остановил его крутой обрыв.

Тропа за скалами и редкими деревьями, что криво росли на склоне, – в шестнадцати футах внизу. Они выйдут вон там, прикинул он, – и увидят его.

Они вышли – и не увидели.

Локтем он уцепился за тонкий сук над головой; босая ступня распласталась по земле, сандалия встала на носочек; он ждал, и улыбка готовилась протолкаться из-за лица, едва девушки его заметят. Может, он уловит обрывок разговора (может, даже про себя), прежде чем они задерут головы и увидят?

– …в полном ужасе, – сказала Милли, не беспечно и не риторически.

– Да нечему там ужасаться, – ответила Ланья. – Столько ходит слухов, насилие, изнасилование – я думала, тебе занимательно будет с ним познакомиться, самой посмотреть.

– Мне хватает занимательных слухов, – сказала Милли, – они сами по себе кошмарны…

– А он довольно славный, – на ходу Ланья вертела в руках, разглядывала гармошку, – вопреки слухам. Реальность занимательнее этих проблесков полуправд и искаженных страхом проекций, не находишь?

Девушки прошли внизу. Он вообразил, как его отражение скользит по ее гармонике; вот она заводит глаза вверх…

– В принципе, – сказала Милли. – Но на практике, когда слухи достигают некоего предела, я лучше плюну и пойду прогуляюсь в другую сторону. А вдруг реальность хуже слухов?

– Ну честное слово, а?.. – Ланья поднесла гармонику к губам, сыграла. – Ты опять в кусты, да? – И сыграла еще фрагмент.

– Хорошо бы, – задумчиво сказала Милли, – ты как-нибудь сыграла эту штуку с начала до конца. Пассажи очень красивые.

(Шкедт глядел им вслед.)

Ланья посмотрела на гармонику:

– Это, видимо, потому, что я больше никому не играю.

– Ну и зря, – сказала Милли. – Все же и так слышат. Обрывки красивые, но иногда у меня от них прямо голову ломит, потому что они рассыпаются.

– Я попытаюсь, – сказала Ланья. – А ты не пытайся менять тему. Ты опять в кусты?

– Слушай, – сказала Милли, – познакомиться с Джорджем Харрисоном – это была твоя идея. Я только сказала, что интересно было бы с ним поболтать.

– Но я с Джорджем уже знакома, – возразила Ланья. – Я с ним сто раз болтала, я же говорю. А познакомиться с ним – это была твоя идея; я только сказала, что вас представлю.

– А, ну ты-то знаешь всех, – ответила Милли; тряхнула волосами. А затем: – … – и это взбесило, потому что стало не слышно. Ланья ответила музыкальным всплеском, который длился, пока обе не свернули опять; несколько фальшивых нот – и мелодия осеклась.

Шкедт крабом сполз по земляному склону, выступил из-за последнего куста и посмотрел туда, где только что были девушки.

От упоминания Джорджа Харрисона ему стало как-то странно. Хтоническая гримаса вступила в бой с внутренней улыбкой, что еще пряталась в лице.