– Ну, – сказал Джордж, – это правда. Да… это с тобой такое стряслось?

– С подругой моей. – И Ланья опять сунула руки в карманы.

– В Беллоне?

– В Беллоне нет школ, неоткуда и некуда переходить. Нет, это раньше было. Но у мужчин занятные представления о мироустройстве.

– Это, – сказал Джордж, – намек, и мне надо подумать, да?

– Ты и так думаешь предостаточно – скачешь тут, как больная обезьяна, и лапшу мне на уши вешаешь. Я тебя спросила, что произошло. Ответь, что не моего ума дело, если угодно. Но не надо лапши.

– А может, – сказал Джордж, – у тебя тоже странные представления, если ты считаешь, что я про это не думал. – Он посмотрел на Ланью; в недрах его лица притаилась улыбка. – Ты мне, понимаешь, задала вопрос – а теперь не хочешь ответа? Я ж о чем? Я о том, что снасилование – один котел, а в нем всякое жаркое томится. Иногда бывает и повкуснее. – Он сощурился: – Вот ты как любишь?

– Что? – переспросила Ланья.

– Тебе пожестче? Чтоб драться, и бить, и царапаться, и рыдать, – Джордж подался ближе, нацелив на нее один глаз, выставив руку, все быстрее крутя пальцем, – и стонать: нет, не надо, умоляю, не надо, и рваться уползти, но всякий раз приползать назад, и, пока царапаешься и кусаешься, пару раз уронить «да»?

– Ты любишь так?

– Ну! – И Джордж отодвинулся. Сомкнул кулак. (Кулак Шкедта в грязи разомкнулся.) – Я знаешь чего своим бабам говорю? «Бей меня! Валяй, дерись! Я-то свое возьму. Я, понимаешь, возьму свое. А ты попробуй мне помешать». И мы все равно сношаемся. В переулке, на лестнице, на крыше, в койке… – Джордж насупил брови. – Ты так любишь?

– Нет, – сказала Ланья. – Это не для меня. Я свое лучше возьму сама.

Черная рука предъявила светлую ладонь. Одно плечо дернулось.

– Тогда мы с тобой, – и Джордж заусмехался, – останемся как есть, друзья. Потому что иначе не поладим. Я-то, милая, давно люблю так. А как любишь, так и делаешь, и думаешь про это, и много чего узнаёшь. К примеру, какие женщины тоже так любят. Не всегда понятно, если не спросить; одни больше любят, другие меньше. Но расчухиваешь. – Джордж опять сощурился. – Тебе правда интересно, что у нас с ней было?

Ланья кивнула. (Шкедт подбородком стукнул по листку, а тот наотмашь стукнул его в ответ.)

– Я же спросила.

– Там все эти дела начались, – Джордж сгорбился, – темень кромешная посередь дня, над головой молнии сверкают, медленные такие и легкие, огонь лижется снизу вверх, дым лижется сверху вниз, люди вопят, носятся, волнения у них, понимаешь, кирпичи сыплются, у меня за спиной стекло звенит – я оборачиваюсь и вижу: она стоит и смотрит. На меня. Вокруг люди снуют, а она одна стоит столбом, вот-вот руку свою съест, в рот ее вжала вот так вот, и смотрит на меня так, что я – мигом понял! Понял, чего она хочет, и понял, как она хочет. И понял, что и сам хочу. – Его рука снова залезла в карман. – А я тебе скажу: понимаешь-то не очень часто. Но если да, можно себе сказать: «Бля, ты чё!» – и уйти подобру-поздорову. А можно сказать: «Я точно понял!» Вот с тобой мы бы не поладили. – Усмешка зашелестела и утекла в беззвучие. Джордж перевел дух. – А с ней – мы поладили! – Он развернулся, шагнул и замер – будто громадное тело во что-то врезалось. – Ой, ебёнть, как мы поладили! – И развернулся обратно.