|
– А я тебе скажу: понимаешь-то не очень часто. Но если да, можно себе сказать: «Бля, ты чё!» – и уйти подобру-поздорову. А можно сказать: «Я точно понял!» Вот с тобой мы бы не поладили. – Усмешка зашелестела и утекла в беззвучие. Джордж перевел дух. – А с ней – мы поладили! – Он развернулся, шагнул и замер – будто громадное тело во что-то врезалось. – Ой, ебёнть, как мы поладили! – И развернулся обратно. – Я так не ладил ни с кем с тех пор, как мне двадцать восемь было, а это ж десять с лишним лет назад! Мы в переулке были, свет пыхает вовсю, вспыхнет и погаснет, люди заскочат, выскочат, а нам до фонаря! Может, от этого даже лучше было, что они ничего поделать не могли, да и не хотели. – Он уставился в землю, рассмеялся: – Помню, старушенция какая-то с полной сумкой пустых жестянок прибегает, видит нас и давай орать как резаная, мотается туда-сюда и вопит: «Не трожь бедную белую девоньку, ниггер! Ты чё сделал – они ж нас теперь всех порешат, как пить дать постреляют!» – Джордж покачал головой. – Вспышки – это, наверно, парень снимал; не помню, видел я его вообще или нет. Когда я закончил, его не было. Я такой встаю, а она лежит и все руки тянет, да? – Он опять покачал головой, опять рассмеялся: и то и другое означало не то, что в прошлый раз. – Я ж говорю, ей было лет семнадцать разве что. И ей врезали, кулаком получила, и поваляли ее будь здоров, и она визжала и орала: «Нет, нет, ой, не надо, умоляю, не надо». То есть, считай, снасилование. Да? Но когда мы закончили, – Джордж кивнул, – она тянулась к нему. Хотела еще – аж умирала. – И он, итожа, постучал пальцем по воздуху. – Любопытное такое снасилование. Как прям в кино. Этот твой дружок-адвокат хотел в него превратить то, другое. И если доходит до суда, встречается оно довольно редко. Но его-то все и боятся – особенно если белые девчоночки с большими черными ниггерами.
– Ну, – сказала Ланья, – все равно странновато. Ладно, мне не понять. А что скажешь про мужика, который с моей подругой такое учинил? – Я скажу, – сказал Джордж, – что про него понимаю чуток побольше твоего. И что, если б он сначала со мной, допустим, потрындел, мы бы, может, чего и придумали, чтоб ему самому не вляпываться и девчоночку не вляпывать. Про него и девчонку не скажу ничего: я их не знаю. Но скажу, что история твоя очень, – и Джордж уронил подбородок, – очень, очень грустная. Ланья вздохнула: – Но я про эту девушку думаю. С которой ты был… Ты хотя бы знаешь, как ее зовут? – Ну, мы как закончили, не то чтоб срочно кинулись знакомиться. – Джордж вдруг скривился. – Слышь, ты пойми. Мне на эту телку насрать! Вот честно. Или как? Я, скажем, потом бы такой: «Эй, дорогая моя девочка, как это было прекрасно, давай-ка мы поженимся и будем жить счастливо до самой смерти, чтоб друг друга ласкать каждую ночь!» А она бы тогда что сказала? «Да ты с дуба рухнул, ниггер!» Я пару раз пытался – не прокатывало. Ей такое не надо. И мне не надо. И я ее не интересую. Ее интересует, что она про меня думает. Меня устраивает. Она знает, как меня зовут, – в газете пропечатали. Я им за просто так сказал. Сказал, что мне за себя не стыдно, я такое люблю, я и повторить готов, хоть щас, хоть где. И уверяю тебя, ей больше ничего знать не надо! – Его лицо разгладилось. – Потом люди судачили, мол, ее вроде Джун зовут. Ты сказала, твой мужик ее знает? И чего про нее говорит? – Примерно то же, – ответила Ланья, – что ты сейчас сказал. – В раздумьях поджала губы. |
