– Да, я его вижу… кажется.

Вы видите, где он? Бобби! Бобби, Шкедт, вы его видите? О господи, там же так глубоко! Ой, он, наверно, весь переломался. Я его не слышу. Он без сознания? Ну, вы его видите?

Мама, пожалуйста, отойди оттуда!

За его спиной Леди Дракон тихо и безжалостно сказала:

– Господи, хоть бы эта блядь заткнулась!

– Слышь, чувак, – позади них откликнулся Тринадцать, – там же сын ее!

– Ты мне не чувакай, – ответила Леди Дракон, и Шкедт почувствовал, как ее хватка… ну, не то чтобы ослабла, но сдвинулась на дюйм; напряг плечо. – Все равно лучше б она помолчала!

– Я ломик прихватил, – сказал кто-то. – И отвертку. Вам нужно ломик или отвертку?

– После такого полета, – сказала Леди Дракон, – от него, небось, мало что осталось. Наверняка мертвый.

– Ёпта, – сказал Тринадцать, – там наверху мамка его!

– Я говорю: наверняка он мертвый! Слышишь меня?

Мам, отойди!

Вы его видите? Я ничего не вижу. Не слышу ничего. Ой, Бобби, Бобби! Слышишь – это я, мамочка! Умоляю тебя, Бобби!

Хватка внезапно провисла – Шкедту на миг почудилось, что он падает: Леди Дракон, не отпуская его, тоже склонилась в шахту. В ушах у него взревел ее голос:

– ТВОЙ СЫН УМЕР, ДАМОЧКА! – И Шкедта уже выволакивали назад. – Давай вылазь.

Тринадцать, недовольно кривясь, тряс головой.

Денни, пробравшись в первый ряд зрителей, держал моток бельевой веревки.

– Будешь его вытаскивать? Держи веревку. Мы подержим, а ты спускайся.

Шкедт взялся за сложенный вдвое конец, продел в него голову, затем руки. (Грифон и Богомол стояли с флангов.) Тринадцать, Денни и Леди Дракон распределяли другой конец между собой.

– Вы, главное, держите, – сказал Шкедт. – Я спущусь.

Он встал на колени на пороге, держась за край (одна мозолистая рука растворилась в грифоньем сиянии), спустил одну ногу, потом другую. Шахта холодила спину. Откуда дует – сверху, снизу? – не понять. Он сполз с края – пришлось отталкиваться от стены коленом, затем ступней.

– Ты там как? – спросил Денни; ноги расставлены, кулаки сжаты.

Шкедт заворчал, повиснув на веревке – она резала спину (вдавливая в нее что-то стеклянное) и резала под мышками.

– Порядок.

Под босой ногой заскользила косая поперечина дверного механизма. Носок сандалии заскреб по металлу.

Призраки по бокам от двери шатались, свешивались, светились.

Один раз он окликнул:

– Можно чуть побыстрее спускать. Я в норме.

– Извини. – У Тринадцати перехватило дыхание; веревку он тоже перехватил.

Шкедт оцарапал щиколотку о порог подвальной двери. Голая нога что-то нащупала и соскользнула – то ли машинное масло, то ли кровь.

Он повернулся – веревка на нем обвисла – и посмотрел на… наверняка мертв.

На миг в шахте воцарилось беззвучие – только ветер шелестел.

Наконец Леди Дракон крикнула сверху:

– Ну, ты там еще в норме?..

– Ага. – Шкедт вздохнул. – Обвяжу его веревкой. А вы поднимайте. – Он стащил веревку из-под мышек, через голову, но оставил болтаться на одном плече; наступил в мерзостную жижу, нагнулся и дернул ногой, застрявшей в почерневшем натяжном устройстве.

– …живой? – крикнул Тринадцать.

Шкедт опять вздохнул:

– Не-а.

Дернул за руку, прижал к себе, обняв за грудь, – а грудь мягкая.