Босую ногу уже жгло от чистого веса вертикального тела. Шкедт немножко покачался на месте.

– Женщина это делает изнутри себя. И вопреки любому сопротивлению. Когда все складывается, мужья очень ценят. Но не рвутся помогать. И это понятно. Они не умеют. Дети не ценят никогда. Но это жизненно необходимо. Строишь свой собственный мир. И все должны почувствовать, что он твой. Я хочу, чтоб у меня был здесь дом, который на вид похож на дом и ощущается как дом, где моя семья в безопасности, где моим друзьям – психологам, инженерам, обычным людям… поэтам – будет хорошо. Понимаете?

Он кивнул.

Покачался.

– Этот Калкинз, который заправляет «Вестями», – думаете, у него есть дом? Они вечно талдычат про тех, кто с ним живет, кто у него гостит, про людей, которых он почитает важными. Думаете, я бы хотела такой дом? Нетушки. Вот настоящий дом – где с настоящими людьми случаются настоящие события. Вы тоже это чувствуете – я точно знаю. Вы нам уже практически как родной. Вы чуткий, вы поэт; вы же понимаете, что все разрушить и собрать заново, даже на девятнадцатом этаже, – это отчаянный риск? Но я на него пошла. Вам такой переезд кажется пустым жестом. Но вы не понимаете, до чего порой важен жест. Я не могу обустроить дом там, где слышен визг соседей. Я не могу. Потому что, когда соседи визжат, я не могу сохранить душевный покой, а он необходим, чтобы построить дом. Какой покой, когда творится такое? Почему, думаете, мы переехали в «Лабри»? Знаете, чем мне виделся этот переезд? Пустотой, прорехой, трещиной, куда может просочиться что-то ужасное и уничтожить все – и нас, и мой дом. Все разбираешь, потом собираешь заново. И мне казалось, пока все собираешь заново, внутрь проникнет какая-то страшная грязь, или мерзость, или отвратительная гниль, и начнется ужасный распад. Но здесь, – она повела рукой, – я больше жить не могу.

– Но раз снаружи все изменилось…

– Значит, я должна, – она отпустила юбку, – быть сильнее внутри. Так ведь?

– Ну да-а. – Ответ из него выжали, и ему было неприятно. – Я думаю, так.

– Думаете? – Она глубоко вздохнула, оглядывая пол, точно искала заблудшие осколки. – А я знаю. Я знаю, как есть, спать, как положено делать, чтобы людям было комфортно. Мне нужно место, где готовить продукты, какие я хочу; место, которое выглядит так, как я хочу; место, которое может стать настоящим домом. – И прибавила: – Вы всё понимаете. – Взяла со столика глиняного льва. – Я же вижу.

Тут он сообразил, что разбился львиный близнец.

– Да, миссис Ричардс, но…

– Мам? – сказала Джун под аккомпанемент открывающейся двери. Неуверенно глянула в пустоту между ними двумя. – Я думала, ты сразу вернешься. Это что за коробка? Мои ракушки? – Она подошла к кучке оставшихся вещей. – Я и не знала, что она у нас еще осталась.

– Блин, – из дверей сказал Бобби. – Почти все перенесли. Телик взять?

– Зачем бы? – откликнулась Джун. – Картинки-то нет; одно конфетти разноцветное. Телик пусть Шкедт несет. А ты помоги мне перетащить ковер.

– А, ну давай.

Джун поволокла коверный сверток за один конец. Бобби подхватил другой.

– Вы точно вдвоем справитесь? – спросила миссис Ричардс.

– Нормально, – ответила Джун.

Ковер повис между ними пятнадцатифутовой колбасой. Они одолели комнату – миссис Ричардс отодвинула набор столиков, Шкедт отпихнул телевизор; Джун шла лицом вперед, Бобби пятился.