– Да нет, правда. Я уже в норме.

– Может, хочешь ко мне? Там потеплее, и я за тобой пригляжу.

– Не, я подожду Ланью.

Мысли у Шкедта, все еще хрупкие и путаные, грохотали, и до него лишь пятнадцать секунд спустя, когда за столик вернулся Фенстер, дошло, что Тэк не произнес больше ни слова, только любовался отражением свечного пламени в бренди.

Опустошение мочевого пузыря остудило Фенстера. Садясь, он вполне сдержанно сказал:

– Эй, ты же понимаешь, что я хотел…

Тэк прервал его взмахом пальца:

– Уел, друг. Уел. А теперь ты от меня отвали. Теперь я обдумываю.

– Ладно, – успокоился Фенстер. – Идет. – Он устроился поудобнее и оглядел выстроившуюся перед ним бутылочную батарею. – Когда столько выпил, только это и остается. – И принялся пальцем соскребывать этикетку.

Но Тэк не ответил ни словом.

– Шкедт?..

– Ланья!

2

Ветер разлился в кронах, разбудив ее, разбудив его под ее повернувшейся головой, ее шевельнувшейся рукой. Спросонок воспоминания цеплялись за него, как дурная трава, как слова: они гуляли, они болтали, они друг друга любили, они встали и еще погуляли – болтали на сей раз меньше, потому что к глазам его то и дело подступали слезы и истекали через ноздри, и веки влажнели, и нос хлюпал, но щеки были сухи. Они вернулись, легли, снова любили друг друга и потом уснули.

Продолжив какой-то разговор, чье начало забурилось в яркие воспоминания из недр, она сказала:

– Ты правда не помнишь, куда ходил и что было? – Она дала ему отдохнуть; а теперь давила снова. – Ты был в коммуне, а потом раз – и исчез. Ты вообще не знаешь, что было после того, как мы пришли в парк, и до того, как Тэк нашел тебя снаружи, – он говорит, минимум часа три прошло!

Он вспомнил, как говорил с ней, с Тэком в баре; в итоге просто слушал, как она и Тэк говорят друг с другом. Сам он их не понимал.

Шкедт ответил, поскольку больше ничего в голову не пришло:

– Первый раз вижу здесь настоящий ветер. – Над лицом пролетели листья. – Первый раз.

Она вздохнула, поджав губы у него на горле.

Он потянул на плечи угол одеяла, заворчал, потому что угол не поддавался; приподнял плечо – поддался.

Ошеломленное око листвы раскрылось над ними, развернулось и ушло. Он растянул губы, сощурился на полосатый рассвет. Свинец, сумрак и жемчуг корчились над ветвями, морщились, мялись, но не рвались.

Она погладила его по плечу; он задрал лицо подле ее лица, открыл рот, закрыл, снова открыл.

– Что такое? Скажи, что случилось. Что? Скажи мне.

– У меня… Может, у меня едет крыша. И в этом все дело.

Но да, он отдохнул; все было не такое яркое, все было ясное.

– Не знаю. Но может, я…

Она потрясла головой – не возразила, а подивилась. Он сунул руку ей между ног, в совокупительно-липкие волосы, потер их в пальцах. Ее бедра хотели было раскрыться, потом стиснуть его до неподвижности. Оба движения не удались, и она потерлась лицом о его волосы.

– Можешь со мной поговорить? Тэк прав – ты как будто чем-то обдолбался! Я понимаю, что тебе было страшно. Постарайся поговорить, а?

– Да-да, я… – Он хихикнул ей в кожу. – Трахаться я все равно могу.

– Не то слово, и я очень довольна. Но даже это как бы… иногда как будто вместо разговора.

– У меня в голове слова, знаешь, не выключаются.

– И какие там слова? Расскажи, что они говорят.

Он кивнул и сглотнул.