На заднем сиденье спал старик – шляпа до бровей, воротник до ушей.

Женщина спереди сидела, скрестив руки поверх сумочки. Женщина помоложе, с пышной афро, смотрела в окно. Мальчик с афро поменьше нервно ерзал прямо за задней дверью, носком одной кроссовки пинал другую.

Муж и жена – он распялил колени, утоп в сиденье, скрестил руки, лицо воинственное; она сдвинула ноги, на лице нечто среднее между страхом и скукой – на Шкета подчеркнуто не смотрели.

В тот же миг он сообразил, что здесь нет сидений, откуда можно наблюдать за всеми, и что во всем автобусе только он не черный. Решил плюнуть на старика и занял предпоследнее сиденье.

Куда я… но не пожелал додумывать: направляюсь? Поверх поручней на спинках сидений смотрел на приплюснутый нос и губы, острый подбородок профиля под мочалочным шаром.

Вместе с нею разглядывал дома в их бешеном бесцельном полете.

Она моргнула.

Нервничал он только на поворотах, и приходилось давить абсурдный порыв сходить в шоферу и спросить, куда едет автобус. Бешеная гонка по прямой, подразумевавшая простоту возвращения, не пугала. Автобус опять свернул, и Шкет постарался насладиться потерянностью; но они ехали параллельно прежнему курсу.

Миновали заброшенный дорожный ремонт. Сломаны только одни козлы. Но из грузовика со спущенным колесом на мостовую вытекли кабельные кольца.

Он растянул узел в желудке, дивясь тому, как до сих пор волнуют эти останки катастрофы.

После разбитой витрины военторга поплыли маркизы кинотеатров: на первой ни единой буквы, на второй одинокая «Р»; на третьей одна строка, которую он успел сложить в «Три звезды пишут „Таймс“». На следующем – «Т», «Л» и «Е» стопкой друг на друге; «Н», «А», «Р», пробел в три буквы, затем «Е». Обдумывая послания, он пошарил в поисках тетрадной пружинки, но лишь стукнулся костяшками о ножи.

На рекламном щите футов шесть на шестнадцать нагой Джордж Харрисон, почти силуэтом против гигантского лунного диска, задирал голову – то ли всматривался, то ли выл, то ли проклинал ночь. Черный, лишь тут и там обозначенный бликами, – слева; справа все заполонил ночной лес.

Шкет полуобернулся на сиденье посмотреть, затем вновь повернулся к салону и успел увидеть, как обернулись остальные. Сунул кулаки между ляжек, уперся в сиденье и подался вперед, ухмыляясь, свесив шею на поникших плечах.

ЭМ`Е`Е`ПАС`ЛН Е СЫИП Б Г —

возвещала следующая маркиза. Он посмотрел на битые витрины – в одной валялась груда голых манекенов. Улица стала шире, а один раз мимо прокатился дым, и на последней маркизе киноквартала он вообще не разглядел ни буквы.

Куда я направляюсь? – подумал он, полагая это просто словами. А затем прилетело эхо: по спине подрал мороз, зубы клацнули, потом разжались за сомкнутыми губами, застучали и запрыгали от тряски двигателя. Он поискал теней и ни одной не нашел ни в сумрачном автобусе, ни на бледной улице. Тогда поискал, какие блики телесных ощущений запечатлены в матрице нервов. Ни одного; не в чем откапывать память о ее лице, пятнистом и неполном, точно освещенном сквозь листву. Он попытался посмеяться над своей утратой. Не в том дело, о нет. Всё из-за вина; господи, подумал он, куда они все подевались? Позади него старик застонал во сне.

Шкет выглянул в окно.

Вверх по песочного цвета стене – золотые буквы (он их сначала прочел снизу вверх):

Э

М

Б

О

Р

И

К

И

Разбита всего одна витрина; и заколочена досками. Еще две затянуты брезентом. Еще одна от края до края перечеркнута зигзагом трещины.