Супруги Семино явились к Грибоедовым с визитом на третий день их появления в Тавризе.

Чувствовалось, что Жюль влюблен в свою жену, как и в день свадьбы, хотя, по их словам, с того дня прошло уже лет десять.

Их веселость, прямодушие очень располагали, и Грибоедовы зачастили в гости к Семино. С ними можно было не дипломатничать, отпустить те внутренние вожжи, которые до предела натягивались во дворце Аббаса-Мирзы или при встречах с английскими представителями.

И Нина с Антуанеттой легко нашли общий язык.

Это была маленькая блондинка с круглыми синими глазами в пушистых ресницах, с ямочками на свежих щеках. Она охотно рассказывала о парижских модах, о своей коллекции акварелей, показывала Нине наряды и поражалась, что жена посла так непритязательна в одежде.

— Так нельзя, ma foi! Так нельзя! — все повторяла Антуанетта.

Когда они после своей беседы возвратились к мужчинам, Антуанетта воскликнула:

— Ты знаешь, Жюль, видно неспроста наш престарелый аббат Иосиф Делапорт, побывав в Тифлисе, высказал предположение, что именно удивительная красота грузинских женщин остерегла Магомета прийти в этот город…

Семино смеющимися глазами посмотрел на Нину, почтительно склонил голову:

— Делапорт был прав!

Нина покраснела от удовольствия, Антуанетта же шутливо погрозила мужу пальцем:

— Капитан, Тифлиса вам не видать, как своих ушей!

Грибоедовы засиделись допоздна. Живая беседа их становилась все откровеннее.

В маленькой комнате Семино пахло шафраном и какими-то тонкими духами, было по-особому уютно.

…К каждому, даже самому сдержанному и замкнутому, человеку приходят часы, когда ему необходимо, хотя бы ненадолго, освободиться от замкнутости, говорить раскованно и задушевно.

Почти десятилетняя дипломатическая служба приучила Грибоедова и смолчать, где готов бы взорваться, и ответить улыбкой себе на уме, когда, подстерегая, ждут неосторожного слова.

Только в последние месяцы, с Ниной, он был предельно открыт и от этого чувствовал большое облегчение: успокоительно расслаблялись напряженные нервы. Бесхитростная французская чета вызывала в Грибоедове ответную доверчивость, желание провести по-домашнему вечер на островке, омываемом трудным и опасным морем.

— Мой отец — якобинец — погиб под Смоленском в августе 1812 года, — вспоминал Жюль, и его карие глаза стали печальными.

— Простите бестактный вопрос: но почему он служил в армии императора?

— Считал, что служит Франции… Человек республиканских идеалов, он добровольцем пошел в Рейнскую армию… Был искренний сторонник взглядов Руссо… Отец верил, что революция установит народную власть, как это было в Древней Греции… Но после термидора, брюмера решил, что Франция еще не готова к таким преобразованиям. И, боясь победы ненавистных Бурбонов, их тирании, счел за лучшее продолжать службу в армии Наполеона… — Жюль надолго умолк, и потом вдруг сказал: — Вероятно, я и сам неправильно избрал профессию: мне хотелось быть натуралистом…

— Ты еще будешь им, — нежно пригладила волосы мужа Антуанетта.

— Должность избирает нас, — подтвердил Грибоедов.

«Он тоскует по свободе поэта, — подумала Нина, — но я приложу все старания… Мы поселимся в Цинандали… Он закончит свои драмы, поэмы… И Крушвили не будет в обиде…»

Капитан становился все симпатичнее Грибоедову. Доверчиво поглядев на Жюля, Александр Сергеевич сказал:

— Я далеко не во всем могу согласиться с идеалами вашего отца.