Александр Гарсеванович и впрямь скоро получил разрешение жить в Петербурге — поселился в доме купца Яковлева, у Семеновского моста, а через три года тщательного надзора приехал в Тифлис. Немного не дождавшись этого дня, тихо угасла бабушка Мариам.

Все эти семейные заботы, беды, тяготы прочно обступили и Нину. Она с готовностью отдавала себя любимым людям. И все же… и все же… — «для чего пережила тебя любовь моя!».

Когда Нина возвратилась с Мтацминда домой, на пороге ее встретила худенькая, бледная Софьюшка — последнее дитя уже немолодых Чавчавадзе.

— Ты что делаешь, арчви? — ласково спросила Нина, поправляя на девочке кружевные панталончики.

— Тебя ждала. Ты обещала сказку рассказать…

— Расскажу, расскажу, Софико. Немного позже…

Слуга подал Нине письмо из Парижа — оно шло 55 дней. Писали Семино, уже давно возвратившиеся на родину. Жюль работал в лаборатории, и Антуанетта в письмах — она посылала их в Тифлис два-три раза в год — с беспечностью, свойственной ей, жаловалась на безденежье, по неизменно сама же себя подбадривала: «Выкрутимся, жила бы любовь!» Теперь Антуанетта сообщала, что Жюль напечатал в Париже истинную историю стоической гибели русского посла в Тегеране, в которой рассказал о заговоре против него, о подлости английских коллег, ревниво смотревших на перевес русского министерства в Персии, о мужестве Грибоедова.

«Жюль собрал убедительный материал. Лживы попытки обвинить мосье Грибоедова в „чрезмерной настойчивости“, „неумеренности резкого характера“. Он погиб, как часовой на посту. Знал, чем грозит ему твердость, но бесстрашно думал о чести своего государства. Разве мог такой человек, как Александр Сергеевич, отказать на чужбине в убежище русским подданным, побояться положить жизнь за них. Он пал, защищая справедливость.

Нападение на русскую миссию спровоцировал главный советник шаха Аллаяр-хан.

Вы знаете, Нино, ведь Александр Сергеевич на рассвете рокового дня был предупрежден князем Сулейман-ханом Меликовым о подготовленном заговоре, но гордо отверг предложение покинуть миссию: „Это несовместимо с достоинством российского посла“.

Жюль восхищается вашим мужем: его простотой в обращении, деликатностью. Как сейчас, помню приветливый огонек в вашем окне, что часто горел далеко за полночь.

Итак, ждите — я скоро вышлю вам статью. А пока знайте: его здесь многие любят, мечтают перевести, поставить».

Нина стесненно вздохнула, с благодарностью подумала о Жюле: «Он оказался настоящим другом».

Вскоре после убийства Александра Семино покинул Персию. Возвращался домой он через Санкт-Петербург, где добился аудиенции у графа Нессельроде. Вице-канцлер вежливо выслушал непрошеного заступника Грибоедова, но особого интереса к рассказу капитана не проявил.

— Нино! — позвала из соседней комнаты Соломэ.

Она после рождения Софьи почти совсем не вставала, жаловалась на полнокровие и вертижи.

— Иду, дедико! — откликнулась Нина.

Спертый воздух комнаты матери был пропитан запахами лекарств. На столике возле кровати стояли склянка со спиртом, флакон успокоительных капель, лежали мятные лепешки. В углу, у образа, мерцала лампада.

— Деточка! — расслабленным голосом сказала мать, нашаривая очки. — Ты послала деньги на экипировку Давида?

Он учился в Петербурге, в школе гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров, и, конечно, нуждался в помощи.

— Отослала, дедико, сегодня…

Нина не сказала, что к деньгам родителей добавила изрядную сумму своих, чтобы Давидчик приоделся получше.