Нина Александровна взяла с комода зеркало, печально усмехнулась, увидев седую прядь в волосах. Рука потянулась спрятать ее и опустилась.

В Это время слуга доложил, что сенатор Гладышев и полковник Благов просят принять их. Гладышева Чавчавадзе знали давно, он был другом семьи, а имя Благова Грибоедова услышала впервые.

Он произвел на Нину Александровну хорошее впечатление: статный, почти седой, хотя было ему, наверно, немногим более сорока лет. Прямой взгляд умных, неназойливых глаз.

Полковник извинился за самовольное вторжение, но объяснил его тем, что был близок к Грибоедову по Санкт-Петербургу и не мог отказать себе в счастии посетить его жену. Позже Нина Александровна узнала, что Федор Ильич Благов вдовец, переведен в службу на Кавказ. О Благове отзывались как о человеке благородном, талантливом художнике-баталисте. Когда через несколько дней Нине Александровне снова доложила о его приходе, она вдруг покраснела и, сказав: «Пригласите», потянулась к пудренице, почему-то разволновалась, но приняла гостя спокойно, радушно, расспрашивала его о службе, о работе над картинами. Благов досадливо отмахнулся:

— Да какой я художник — дилетант…

Федор Ильич приходил снова и снова, и Нина Александровна ловила себя на мысли, что ждет эти визиты, что ей приятно присутствие Благова. Ей нравилась его деликатность. Как всякая женщина, Нина Александровна, конечно, приметила и быстрые влюбленные взгляды, когда Федор Ильич полагал, что их не замечают, и скованность в ее присутствии, так не вяжущуюся с его волевым мужественным лицом.

У нее дрогнула рука, когда он однажды припал к ней горячими губами. Нина Александровна поспешно отняла руку, покраснела до корней волос, до плеч.

Помимо ее желания, Федор Ильич являлся к ней во снах, поэтому она старалась реже видеть его, два или три раза передавала через слугу, что ей нездоровится.

Благов тревожил своей тщательно скрываемой страстностью, сдержанностью, сквозь которую проступала неистовость чувства. И, наконец, от него пришло письмо-объяснение, письмо-предложение: сумбурное, юное.

Нина Александровна в эту ночь долго не могла заснуть. Ей слышался голос Сандра, сказавшего тогда, в Эчмиадзине: «Любя и желая тебе счастья, я хочу, чтобы в случае если меня не станет, ты вышла замуж за хорошего человека…»

Она с прежней горячностью возражала Сандру: «Нет, для меня это не надо и невозможно. Нет!» А чей-то другой, вкрадчивый голос, непонятно мамы или Талалы, зашептал: «У тебя будут дети… И своя жизнь…» «Нет, нет! — страстно отвергала она, — У меня есть два моих Сандра…»

…Наутро пришел за ответом Благов. Он был бледен, глаза ввалились.

Грибоедова быстро подошла, взяла его руку в свою:

— Федор Ильич, вы очень хороший человек и, не скрываю, нравитесь мне… Но этому не бывать… Не судите меня строго… Я не могу…

Он стал еще бледнее. Словно благодаря за искренность, поцеловал ее руку и, не произнеся ни слова, ушел.

Оставшись одна, Нина Александровна расплакалась, но слезы были светлые, облегчающие: что могла она сделать с собой, если поступить иначе была не в силах.

Конечно, она нередко встречалась с хорошими людьми, и это скрашивало жизнь.

В дни очень недолгого пребывания в Москве у Грибоедовых на Новинском бульваре Нина Александровна разыскала угасающего Петра Яковлевича Чаадаева, с ним когда-то служил в одном полку отец, был близок еще со студенческих лет муж.

Грибоедова читала в свое время чаадаевское «Философическое письмо» и была не на шутку встревожена слухами, что Петра Яковлевича объявили сумасшедшим. В эчмиадзинскую ночь Сандр сказал: «И Чаадаеву ум принес лишь горе».

…Нищета в чаадаевском флигеле на Ново-Басманной выглядывала из шатких, выпирающих половиц, протекающего потолка, жалкой скатерки на столе.