Но Анна Иоанновна, написав под кондициями, что станет «все без всякого изъятия содержать», появилась в Москве вместе с прижитым от фаворита Бирона младенцем и с ним самим..

Остерман испросил у нее аудиенцию.

— Ваше величество, — сказал он, — долг верноподданного обязывает меня к истине: кондиции — обман. Их составили против воли ваших подданных. Поверьте, ни один дворянин не желает ограничения монаршей власти. Они вам и челобитную уготовили…

Вскоре, при большом стечении дворян во дворце, Анна Иоанновна, притворившись наивной, спросила:

— Кто ведает про те пункты кондиции, что привозили мне в Митаву подписать?

Все молчали.

— Не иначе обидеть меня, как самодержицу, кто-то схотел и обмануть, — разыгрывая огорчение, сказала Анна Иоанновна, — и пункты те не от всего народа.

Она решительно разорвала бумагу. Скрестив руки на могучей груди, обвела испытующим взглядом присутствующих.

Обер-прокурор Ягужинский подумал: «Лучше один деспот, чем восемь тиранов в тайном совете».

Назавтра по улицам объявили с барабанным боем, чтоб все шли к новой присяге. А вслед за тем появился рескрипт, где о новоявленном графе Ягане Эрнсте фон Бироне было сказано, что «сиятельный особливо нам любезен» и потому пожалован в обер-камергеры, так как «через многие годы, будучи в нашей службе при комнате нашей камергером, во всем так похвально поступал и такую совершенную верность и ревностное радение к нам и нашим интересам оказал, что его особые добрые квалитеты и достохвальные поступки и многие полезные службы не инако, как к совершеннейшей благоугодности нашей касаться могли».

Временщик скоро дал знать о себе. Кнут рассекал тела до костей, летели с плахи головы, закачалась дыба, корчились посаженные на колья, тайная канцелярия начала полнить Соловки и Сибирь новыми ссыльными. Тем, кто дерзал определять наследника престола по своему произволу, урезали языки, а добро их делили. «Солнце Анны воссияло, светлый день нам даровало, лжи навечно разогнало», — утешно вещал архиепископ Феофан, приветствуя «порфироносную особу, любимое чадо божие, что искоренит папежный дух». У него уже были свои деревеньки, несколько домов в Москве и Питербурхе, сто пятьдесят картин, написанных маслом.

Свирепо разорили гнездо Долгоруких. В манифесте, подготовленном Остерманом, писалось, что «они не хранили дражайшее здравие императора, скарб заграбили», а потому и у них теперь все имения отобрали, и большая часть их перешла к Бирону.

Снова угодил в соловецкую ссылку Василий Владимирович Долгорукий. В доносе на него гессен-гомбургский принц Людвиг писал, что, мол, жена фельдмаршала непочтительно отзывалась о высокогерцогской светлости Бироне.

Отобрав чины и кавалерии, сослали в Березов за крепким караулом Ивана Долгорукого. За ним добровольно последовала в Сибирь Наталья, хотя родственники подыскали ей в Москве не одного «выгодного жениха».

— Пройду с ним все земные пропасти, — твердо объявила Наталья в ответ на увещевания о малоумии, — для него всего лишусь…

И за три дня до ссылки они обвенчались в Горенках. В церкви были только две старушки — дальние родственницы, остальные побоялись прийти.

В Березове родила Наталья двоих сыновей, а муженек ее беспробудно пьянствовал, ходил, выпуча красные белки, играл в карты на деньги, а когда однажды в кабаке Корепанова обругал императрицу, то был по доносу доставлен в кандалах в Новгород, пытан и за то, что «яд изблевал», четвертован как злостный заговорщик.