Пушки с зарядными ящиками то и дело приходилось переносить на руках через овраги, втаскивать канатами на крутые подъемы, к каждому орудию было прикреплено по сотне и более человек. На повороте, при спуске, из рук гренадеров вырвалась пушка, с хрястом раздавила лошадей, выкорчевала две сосны и устремилась в пропасть. В одном месте пришлось расчищать дорогу от снега треугольником из бревен, окованных железом.

Вскоре после того как Грибоедов добрался до бивуака на правом берегу Куры, страшный приступ желтой лихорадки свалил его. Поднялся жар. Александр Сергеевич не видел и не слышал, как в его палатку заходил озабоченный прапорщик Лев Пушкин, который с саблей в руках пробился сюда через засаду турок; не видел, как заглядывал племянник Александра Гарсевановича — прапорщик Роман Чавчавадзе, вчера в рукопашной схватке с турками отбивший у них трижды раненного драгуна.

Грибоедов пришел в себя от прикосновения чьей-то тяжелой руки к плечу. Открыв глаза, он увидел над собой короткий, с широкими ноздрями нос Паскевича, рыжеватые усы и бакенбарды.

Собрав остаток сил, Александр Сергеевич передал командующему пакеты и, уже снова провалился в бездну, едва услышал из самой глубины отрывистый, как команда, голос Паскевича:

— Из Персии мне доносите ранее, чем Нессельроде… И что оттуда напишут — пересылайте мне…

В висках застучало хрипло: «Мне… мне…», и будто горное эхо подхватило: «Мне… мне…», понесло в беспамятство.

Пожилой возчик положил на повозку Грибоедова, не приходившего в себя, и по приказу генерала повез больного в сопровождении небольшой охраны в Тифлис — опять горной дорогой.

На ее повороте возчик оглянулся.

Всходило солнце. Ахалцых издали казался орлиным гнездом на угрюмых неприступных скалах. Словно бы висела на голой скале цитадель с батареями, ниже ее виднелась крепость, обнесенная двумя каменными стенами. Еще ниже — город, овраги и, наконец, четыре бастиона с бойцами, соединенными палисадами высотой аршин в семь.

— Эх, ты, мать честная! — произнес возчик, представив себе, какой здесь будет огонь в три яруса, и с удовольствием хлестнул лошадей.

Когда больного Грибоедова отправляли в Тифлис, Митя был в добровольной разведке. Возвратись из нее, прибился к Ширванскому пехотному батальону, потому что коня его турки тяжело ранили.

Для штурма ахалцыхской твердыни дорог был каждый штык — на восемь тысяч русских приходилось тридцать тысяч турок, — и офицеры Ширванского батальона сделали вид будто не замечают приблудившегося к ним казачка.

Этот веселый, общительный малый в синих шароварах, сапожках на звонкой подкове пришелся по душе и солдатам.

— Ты чей будешь? — притворно строго хмуря выгоревшие брови, спрашивал Митю пожилой каптенармус.

— Донского полка, а ноне — ваш! — с готовностью отвечал Митя. — Хочу турку ишо пошшупать…

— Ну вали, — милостиво согласился каптенармус. — Беру на довольствие.

— Ложку-то поболе готовь… — басовито хохотнул канонир Голуба, детина — косая сажень в плечах.

Был день успения, и с самого утра в русских войсках пошел разговор, что ныне предстоят штурмовать крепость.

Митя побрился, надел чистую, недавно стиранную рубашку, написал письмо родителям в станицу Потемкинскую.

Штурм начался в четвертом часу дня.

Забили барабаны, взвились сигнальные ракеты, выплюнули металл двухпудовые мортиры и горные единороги. Перед Ширванскими батальонами заполоскалось распущенное знамя. Командир ширванцев полковник Бородин — поджарый, стремительный, с сабельными шрамами на худом загорелом лице — стал впереди первого батальона:

— Без команды не стрелять! Песню! Батальон, за мной!

Митя за те дни, что стояли под Ахалцыхом, сочинил песню, которая сразу же понравилась ширванцам, и сейчас они запели именно ее:

Весь батальон подхватил:

Митя один продолжал:

Грубые голоса повторили:

Да, вокруг и стены, и рвы, и скалы.