— Это неудивительно: в тот момент я боялась тебя и твоей безмолвной ярости; ребенок не забывает этого так же, как и насилия, против которого возмущается мое чувство справедливости. Большой гимназист всегда метал гром и молнии против грабежа и разбоя, когда пальцы «лакомки Греты» приходили в соприкосновение с фруктовой вазой бабушки, а тут сам, как вор, завладел имуществом прекрасной Бланки и спрятал его в карман.

— И с того момента ты стала моей противницей.

— Нет, дядя, у тебя плохая память. Мы никогда не были друзьями и раньше. Ты никогда не любил старшей дочери твоей сестры, и я отплачивала тебе за это тем, что постоянно злила тебя.

— Кажется, эти счеты уже окончены, — серьезно произнес Герберт, — а между тем ты старательно отплачиваешь мне и теперь.

— Теперь? Когда я усердно стараюсь оказывать тебе почет и уважение? — Маргарита с улыбкой пожала плечами. — Кажется, ты очень недоволен тем, что я напомнила тебе историю с розой; впрочем, ты прав, это было не слишком тактично. Но — странно! — с тех пор как я поговорила со стариком, один роковой день моего детства так ясно встал у меня пред глазами, что я не могу отделаться от этого. В тот день я последний раз видела дочь Ленца; ее лицо было очень бледно и заплакано, а распущенные волосы рассыпались по спине. Я уже с ранних лет питала безграничную слабость к женской красоте. Живые гречанки, к великой досаде дяди, интересовали меня не меньше, чем античные статуи, добытые при раскопках, но все позднейшие впечатления не могли заслонить собой образ Бланки Ленц. Вопрос о ней все время вертелся у меня на языке, во время разговора с ее отцом, но я промолчала, так как мне казалось, что этим вопросом я причиню старику боль. Девушка пропала… в нашем доме, кажется, никто не знает, куда она девалась?

— Я тоже не знаю этого, Маргарита, — весело ответил Герберт. — С того дня как она уехала и «большой гимназист» с отчаяньем размышлял о том, стоит ли жить, или лучше пустить себе пулю в сердце, я ни разу ничего не слышал о ней. Но со мною было то же самое, что и с тобой; я не мог забыть ее долго-долго, пока, наконец… не появилась «настоящая», потому что, несмотря ни на что, Бланка все-таки не была ею.

Маргарита с недоумением посмотрела на дядю. Его слова звучали так искренно и так убедительно, что у нее не осталось ни малейшего сомнения относительно их правдивости. Он действительно любил Элоизу фон Таубенек и стремился добиться ее руки не только ради карьеры, как утверждали злые языки… нет, он посватался бы к ней, даже если бы она была дочерью простого живописца. Папа все-таки был прав, уверяя, что Герберт при всем своем честолюбии презирает окольные пути…

Между тем Фридрих уже не раз появлялся в дверях конюшни, и теперь ландрат сделал ему знак. Лошадь была выведена, и он вскочил на седло.

— Ты едешь в Принценгоф? — спросила Маргарита, пожимая руку Герберта, которую он еще раз протянул ей с лошади.

— В Принценгоф и дальше, — подтвердил он, — мне доложили, что буря наделала много бед в тех краях.

Нежно пожав ее руку, которую все это время держал в своей, он выехал за ворота.

Маргарита невольно остановилась и посмотрела ему вслед. Она была несправедлива к Герберту и высказывала ему свою ложную точку зрения в оскорбительной форме. Это было досадно. Он действительно любил холодную, толстую, вялую Элоизу, представлявшую собою полную противоположность грациозной стрекозе, некогда порхавшей там, под зеленой стеной! Непонятно!..

Но тетя София права. «Любовь не разбирает», — говорила она, рассказывая о том «чуде света», которое когда-то самым настоящим образом влюбилось в ее длинный нос.