— Брось! — равнодушно проговорил он, еще плотнее закутывая ее, несмотря на энергичное сопротивление с ее стороны, — дочери и племянницы могут совершенно спокойно позволить себе подобную вещь со стороны папаши или старого дядюшки; это нисколько не оскорбляет их девичьего достоинства.

Бросив робкий взгляд в сторону Принценгофа, Маргарита возразила, что там могут увидеть этот маскарад.

— Ну, так что же? Разве это такая большая беда? — улыбаясь, ответил Герберт. — Эти дамы прекрасно знают, что сидящий возле меня комочек — не что иное, как моя маленькая племянница.

К вечеру он снова вернулся в столицу, чтобы присутствовать на последнем заседании.

Вчерашний день вышел таким беспокойным, что Маргарита только сегодня немного пришла в себя.

Было воскресенье. Тетя София ушла в церковь, и вся прислуга, кроме Варвары, тоже ушла послушать проповедь. В доме царила глубокая тишина, дававшая Маргарите возможность разобраться во всех впечатлениях, полученных ею при возвращении домой.

Она стояла у окна и смотрела затуманившимся взором на сверкавшую снегом базарную площадь. Ей казалось, что зимний мороз царил не только на улице; атмосфера в доме тоже стала холодной и морозной, как будто пронизанной невидимыми сосульками. Раньше случалось довольно часто, что в старом милом доме витал мрачный дух; это бывало в те дни, когда меланхолия хозяина дома угнетающим образом действовала на всех обитателей дома, но это было лишь отражением его настроения, под влиянием которого он обыкновенно запирался в свою комнату, в общем же жизнь в доме от этого нисколько не страдала; он никогда не вмешивался в установившийся издавна домашний распорядок, был всегда щедр и заботился о благосостоянии своих домашних и служащих.

Как все изменилось! На его стуле сидел теперь новый владелец фирмы, но его деятельность далеко не ограничивалась конторой; она проявлялась повсюду; его длинная фигура бродила по дому, заглядывая в погреб и на чердак, пугая всех своим бесшумным появлением. Варвара жаловалась, что он, как жандарм, ходит за нею по пятам; он призывает торговок маслом и яйцами к окну конторы и спрашивает, сколько чего они продали на кухню, затем сам спускается вниз и начинает браниться по поводу «громадных расходов»; он вытаскивает дрова из-под плиты и заменил большую кухонную лампу совсем маленькой, при которой в громадной кухне ничего не было видно.

«Зарабатывать деньги, копить деньги», это было девизом молодого хозяина. Потирая свои холодные, малокровные руки, он при каждом случае уверял, что теперь свет должен снова получить право называть Лампрехтов тюрингенскими «Фуггерами», тогда как при последних хозяевах слава торгового дома начала меркнуть.

С уст тети Софии до сих пор не сорвалось еще ни одной жалобы, но она совсем побледнела, веселье и жизнерадостность совершенно исчезли с ее милого лица, а сегодня за кофе она говорила, что весной пристроит пару комнат и кухню к своему садовому павильону; жить на свежем воздухе было всегда ее горячим желанием.

Теперь она шла по базарной площади. Служба в церкви кончилась; целая толпа богомольцев текла по улице; развевались вуали и перья шляп и шуршали шелк и бархат. Хор певчих тоже вышел из церкви, распевая хорал.

Маргарита надела кофточку и сошла вниз, чтобы встретить тетю. В ту минуту, когда она открывала ворота, молодые голоса стройно запели «Хвалите Господа с небес». Маргарита, затаив дыхание, слушала высокий, серебристый дискант, выделявшийся из всех остальных голосов.

— Это маленький Макс из пакгауза, — сказала тетя София, входя и стряхивая с ног снег, — мальчик должен петь за деньги.

Маргарита переступила через порог и выглянула на улицу.