Это было в четвертом часу того же самого дня. Ландрат только что вернулся домой, а советница стояла в дверях и торговала у бабы курицу. Тут вошел старик Ленц; он был во всем черном и с боязливой поспешностью подошел к старушке. Его обыкновенно мирное и приветливое лицо было необычайно строго и серьезно и носило признаки сильного внутреннего волнения.

Он осведомился о ландрате. Старушка указала на кабинет, но не спускала с него испытывающего, внимательного взора, пока он не исчез за дверью кабинета. Старик был очевидно расстроен, и какая-то гнетущая тяжесть лежала у него на душе; советница поспешно отпустила торговку и пошла в свою комнату; она слышала, как старик говорил в кабинете; он говорил громко и непрерывно, как бы что-то рассказывая. Старый живописец до сегодняшнего дня оставался для нее отталкивающей личностью; она не могла простить ему, что его дочь Бланка была для нее причиной нескольких бессонных ночей. Зачем он пришел? Может быть, ландрат должен был замолвить за него словечко Рейнгольду, чтобы квартиру оставили за стариком; это нельзя было допустить ни в каком случае.

Она стояла у двери кабинета сына на цыпочках и слушала; слушала до тех пор, пока не отшатнулась, как громом пораженная, и побледнев, как полотно. В следующую минуту она распахнула дверь и очутилась в комнате сына.

— Будете ли вы иметь дерзость, Ленц, повторить в моем присутствии только что сказанное вами? — произнесла она повелительно, но тем не менее явно дрожащим голосом.

— Конечно! — со скромной твердостью проговорил старик, поклонившись вошедшей; — вы услышите мой рассказ, слово в слово. Покойный господин коммерции советник был моим зятем; моя дочь Бланка была его законной женой.

— Милейший, до масленицы еще далеко, приберегите свои неуместные шутки до тех пор! — воскликнула советница с уничтожающей насмешкой и презрительно повернулась к нему спиной.

— Мама, я настоятельно прошу тебя вернуться в свою комнату, — произнес ландрат, предлагая ей руку, чтобы вывести ее из комнаты.

Он также был бледен, и на его лице отражалось глубокое внутреннее волнение; она с неудовольствием отстранила его.

— Если бы речь шла о служебном деле, тогда ты был бы прав, выпроваживая меня из своего кабинета, тут же дело идет о хитро задуманном мошенничестве, которое должно опозорить нашу семью.

— Опозорить? — повторил старый живописец голосом, дрожащим от негодования. — Если бы моя Бланка была дочерью фальшивомонетчика или мошенника, то я должен был бы молча снести это оскорбление, но в данном случае я решительно протестую против такого определения; я сам — сын чиновника и ношу всеми уважаемое имя; моя жена происходит из благородной, хотя и обедневшей семьи, и на нашем имени нет ни малейшего пятна, разве только то, что я в качестве художника с академическим образованием вследствие нужды должен был искать хлеба на фабрике. Но теперь в богатых, даже дворянских семьях появилась мода говорить о «мезальянсе» при браках с бедными девушками. Пред этим совершенно неосновательным предрассудком склонялся и покойный и тем самым взял на себя вину пред горячо любимым им сыном.

— Извините-с, мне неизвестно, чтобы у коммерции советника Лампрехта была на совести какая-нибудь вина по отношению к своему единственному сыну и моему внуку Рейнгольду, — насмешливо заметила советница и презрительно пожала плечами.

— Я говорю о Максе Лампрехте, моем внуке.

— Бесстыдство! — закричала старая дама.

Ландрат подошел к ней и решительно запретил ей всякие оскорбительные замечания; она должна дать этому человеку высказаться, а впоследствии выяснится, насколько основательны его требования. Она подошла к окну и повернулась к ним обоим спиной. Между тем старый художник вынул большой конверт.