|
Конечно, к тому времени, как Пелагея пошла под венец, никаких крыльев и колес у нее уже не было, поскольку они отсохли еще в детстве, а было только одно рудиментарное колесико на… не имеет значения где, которое впоследствии мастер Чохов любил крутить перед сном или в подпитии. Пелагея Афанасьевна была женщиной монументальной, а потому серьезной, не любящей пустого баловства с органом, который ей достался от предков. Порой Чохову так влетало за эти игры с колесиком… За глаза он супругу звал и царь-пушкой, и царь-тушкой, и просто бой-бабой. Правнук мастера, Григорий Чохов, ротмистр Ахтырского драгунского полка, писал в своих записках, что прадед даже хотел выстрелить Пелагеей Васильевной из Царь-пушки по наступающим на Москву татарам, но жена, заподозрив неладное, ни за что не хотела залезать в орудийный ствол, как ни уговаривал ее мастер хоть одним глазком взглянуть на затейливую внутреннюю резьбу. В летописи, однако, отмечено, что передовые отряды татарской конницы, разглядев в полевые бинокли огромную женщину возле огромной пушки, предпочли ретироваться и уже на следующее утро, надев фартуки и взяв в руки метлы, вышли как ни в чем не бывало на работу.
С тех самых пор из пушки так и не стреляли. Нынешние артиллерийские специалисты даже договорились до того, что из нее, мол, и выстрелить-то нельзя, а если и можно, то только мелкой картечью. Такие, стало быть, настали у нас времена, что из Царь-пушки некем как следует и выстрелить. Понаделали к ней, понимаешь, декоративных ядер, чтобы туристам… Измельчало все. Нет, конечно, наши жены и сейчас ружья заряжены, но… раньше были пушки. Под их защитой наш брат мог такое отлить…
Чингачгук
Вчера, ближе к вечеру, сделал страшное открытие. Я последний еврей в нашем роду. В том смысле, что до меня были одни евреи, евреи и евреи с моей фамилией, а после… В детях уже половина русской, немного украинской и даже шотландской кровей. Что уж говорить о внуках… Как там писал Есенин, — я последний еврей… то есть поэт деревни… Да что деревни! Я последний из могикан. Я — Чингачгук. Аарон Моисеевич. Какой-нибудь мой праправнук в корабле, летящем к туманности Андромеды, искусно поставит заплату товарищу на скафандр, пробитый метеоритом, и тот спросит: — Где это ты наловчился так? — А нигде, — ответит мой праправнук. — Генетическая память. Прапрадед у меня был евреем. Они, говорят, все были мастера по портновской части. И они станут представлять себе, что я шил — жилетки, шляпы или… Тут товарищ моего праправнука поднимет палец вверх и скажет: — Вспомнил! Пейсы. Евреи же носили пейсы. Значит, кто-то им их шил. — Может, и пейсы, — задумчиво произнесет мой потомок. — Не узбеки же им шили. Узбеки шили тюбетейки. Или татары… — Балда, — скажет ему подруга, потому что товарищ окажется, конечно же, стройной, изящной, с длинными, точно хвост кометы, волосами подругой. — Татары были строители и жили в Казани. Они еще построили Казанский собор. — И он почему-то стоит в Петербурге! Сама ты балда. Ничего татары не строили — они были кулинары. Придумали такие пирожки — беляши. А уж евреи сообразили фаршировать их рыбой. Наверное, это было так вкусно, так вкусно… — Ты проголодался, мой Аарончик? — тихо спросит подруга и взмахнет волшебными ресницами. И тут они станут целоваться. С большим аппетитом.
Старушка и поручик
В кремлевском Благовещенском соборе, в полутемном углу, сидит у самой стены музейная старушка. Тихо сидит, не шелохнется. Мало кто знает, что местные музейные старушки со временем сливаются с окружающей их обстановкой до полного в ней растворения и превращения в детали настенных росписей. |
