А сам он слишком хорошо ее понимает. — Ты не хочешь ехать за моей спиной, — сказал он ей, устало присевшей на камень, — потому что видишь в этом какое-то подчинение. Если нужно броситься в поток, ты должна принять решение самостоятельно. Однако поторопись.

— Вот как, значит?

— Что именно?

— Не знаю, — ответила Семар. — Ничего я не знаю. Меня выследил некий давно позабытый бог войны. Почему? Какой смысл я должна из этого извлечь?

— Ты ведьма. Ты пробуждаешь духов. Они чуют тебя так же легко, как ты их.

— И что?

— Почему?

— Что «почему»?

— Почему, Семар Дев, ты решила стать ведьмой?

— А… но какая разница?

Он ждал.

— Я была… любопытной. К тому же, если ты увидишь, что мир полон сил — и мало кто из людей замечает или даже задумывается о них — неужели тебе не захочется изучить их? Проследить схемы, увидеть сеть мироздания? Это похоже на создание механизма, на радость от переделки вещей.

Он хмыкнул. — Так ты была любопытной. Скажи, ты разговариваешь с духами, ты призываешь их, а они немедленно являются… как думаешь, почему они являются? Потому что они, как и ты, любопытничают.

Семар скрестила руки на груди: — Ты пытаешься доказать, что я придаю смысл тому, в чем нет особого смысла. Медведь унюхал меня и пришел поглядеть.

Он пожал плечами: — Такое бывает.

— Неубедительно.

— Да, — улыбнулся он, — ты поистине дочь мира сего, Семар Дев.

— И что это должно означать?

Он повернулся к Ущербу, похлопал зверя по пыльной спине. — Тисте Эдур пали. Они были не особенно усердными. Они оставили на месте цинизм, они думали, что смогут пользоваться им, что они сильнее. Но цинизм сделал их силу пустой. — Он оглянулся на нее. — То, что было силой, стало похвальбой.

Она непонимающе покачала головой.

Скиталец подошел к ним. На лице было написана какая-то жесткость. Заметив это непонятное изменение, Карса чуть сузил глаза, но тут же отвернулся со скучающим видом.

— Может быть, медведь приходил тебя предупредить, — сказал он Семар Дев.

— Насчет чего?

— Ну как же? Насчет войны.

— Какой войны?!

Крик заставил Ущерба заплясать. Карса покрепче ухватил коня за жесткую гриву. Успокоил и влез на спину. — Ну, думаю, той, что вскоре начнется.

Ведьма бросила взгляд на Скитальца и, кажется, впервые заметила происходящие с ним перемены.

Карса следил, как она подскакивает к нему: — Что такое? Что случилось? О какой войне он толкует?

— Нужно идти, — сказал Скиталец и двинулся с холма.

Она могла бы зарыдать. Могла бы закричать. Она промолчала, и Карса кивнул своим мыслям. Протянул руку: — Этот поток, — прошептал он, — вызван им, не нами. Езжай со мной, Ведьма — ты не уронишь своего достоинства.

— Неужели?

— Точно.

Она помедлила, подошла ближе и вцепилась в протянутую руку.

Когда Семар уселась за спиной, Карса извернулся, чтобы бросить на нее взгляд. Ухмыльнулся: — Не ври. Так гораздо приятнее, правда ведь?

— Карса, что произошло со Скитальцем?

Он потянул за уздечку и снова поглядел вперед. — Тени жестоки, — сказал он.

Дич заставил себя открыть то, что считал глазом. Своим глазом. Драконус стоял над слепым Анди, Кедаспелой, согнувшись, ухватив визжащее существо за жилистую шею. — Проклятый идиот! Так работать не будет, неужели не видишь сам?

Кедаспела мог лишь сипеть в ответ.