Газ упал на колени, а она обошла его и осторожным толчком послала уже падающее лицом вниз тело в круг плоских камней.

— Ты был хорошим солдатом, — сказала она. — Собрал так много жизней.

Ему было холодно, холодно как во льду. Он пытался встать, но силы не было, сил совсем не осталось.

— И я, — говорила она, — я тоже хороша. Сны… они сделали всё таким простым, таким очевидным. Я была хорошим каменщиком, муженек, я приготовила всё для… тебя. Для него.

Окруживший Газа лед вдруг проник внутрь, так глубоко, как это вообще возможно. Он ощутил что-то… что-то свое и только свое, то, что называется «я», и оно задергалось и закричало в ужасе и отчаянии, когда холод пожрал его, вгрызся в него, откусывая кусок за куском, и жизнь его исчезла — кусок за куском за…

Зорди бросила нож и отступила, когда Худ, Владыка Смерти, Высокий Король Дома Сраженных, Принимающий Павших начал телесно проявляться на каменном алтаре. Высокий, закутавшийся в гнилые одежды — зеленые, синие, черные. Лицо под капюшоном, но глаза — едва светящиеся вертикальные щелки в сердце темноты… и тусклый блеск пожелтевших клыков…

Худ стоял на забрызганном кровью дворике, в жалком саду района Гадроби, в городе Даруджистане. Не призрачной проекцией, не скрывшись за вуалями защитных чар, даже не в духовном теле.

Нет, это был сам Худ, бог.

Здесь и сейчас.

В простершемся во все стороны городе Гончие подняли оглушительный, устрашающий души вой.

Повелитель Смерти прибыл, чтобы пройтись по улицам Города Голубого Огня.

Стражник вошел на убогую улочку и встал перед покосившейся лачугой, домом серийного убийцы. Он едва видел сквозь пульсирующие волны темноты, казалось, накатывавшиеся со всех сторон, быстрее и быстрее — он будто стал свидетелем дикого, кошмарного сжатия времени — день спешил сменить ночь и ночь день, снова и снова. Его словно несло сквозь годы старости к роковому, последнему мгновению. Ревущий звук заполнил голову, распинающая боль возникла в груди и прожгла руки, шею. Челюсти сжались так сильно, что затрещали зубы; каждый вздох стал мукой.

Он сумел дойти до двери, прежде чем пасть на колени, согнуться и повалиться набок. Фонарь звякнул о камни. И вдруг он вместил в себя тысячу дум, все времена, им прожитые — в один миг, миг последнего вздоха. Столь многое стало ясным, простым, чистым, и чистота подняла его над плотью…

И он увидел, повиснув над телом, показавшуюся из дома убийцы фигуру. Измененное зрение открыло каждую подробность древнего нелюдского лица под капюшоном, глубокие морщины, измятую карту бессчетных столетий. Торчащие из нижней челюсти клыки, стертые и потрескавшиеся, с зазубренными концами. И глаза — такие холодные, такие… одержимые… Он сразу же узнал привидение.

Худ. Владыка Смерти пожаловал за ним.

И голос заговорил внутри головы, голос тяжелый, подобный трению огромных валунов, падению гор. — Я не думал о справедливости. Уже так давно. Мне всё было едино. Горе — безвкусно, тоска — пустой вздох. Проживи вечность во прахе и пепле, а потом толкуй о справедливости.

На это у стражника не нашлось ответа. Он спорил со смертью каждую ночь. Он бился с ней всю дорогу от «Феникса». Каждый клятый шаг. Он слишком устал.

— Итак, — продолжил Худ, — я стою здесь. И окруживший меня воздух, ворвавшийся в легкие воздух живет. Я не могу изменить то, что происходит рядом с мной, когда я шагаю по миру смертных. Я не могу стать другим.

Стражник был смущен. Владыка Смерти извиняется?

— Но на этот раз я сам пройду весь путь.