Штырь кивнул: — Восстанавливали справедливость, вот что вы делали. Это может сделать солдат, когда никого другого нет. У нас есть доспехи, есть оружие, мы можем учинить террор любому, кто нам не понравился. Но Дассем учил — учил каждого солдата малазанской армии… Да, нам дали мечи и, в конце концов, это нам выбирать, кого рубить. Нам дали шанс — и привилегию — делать хорошие дела.

— Я дезертировал…

— Я мне пришлось уйти в отставку. Что это меняет?

— Тут ты ошибаешься.

— Тогда слушай. — Меч снова прижался к горлу. — Я все еще могу восстановить справедливость. Отрубив голову трусу.

— Не говори мне о трусости! — крикнул Жрикрыс. — Солдаты так не говорят! Ты нарушил первое правило!

— Кое-кто отвернулся от доли солдата — от того, что солдат должен нести в душе. Это и есть трусость. Слово не нравится? Придумай другое.

Жрикрыс поглядел магу в глаза — и увиденное ему не понравилось. Плечи опустились. — Так давай, Штырь. У меня ничего нет. Я выдохся. Скажи, что делать, если ты внутри умер, а внешне еще жив? Скажи мне.

— Забудь о себе, Жрикрыс. Следуй за мной. Делай как я. Мы начнем дело, а обо всём остальном позаботимся после.

Жрикрыс понял, что Штырь еще надеется на него. «Делайте то, что правильно, говорил нам Дассем». Боги, впервые за все это время он вспомнил слова Первого Меча. «Есть закон выше приказа офицера. Выше слова Императора. Вам дали мундиры, черт вас раздери, но это не лицензия на полный произвол. Бейте лишь врага, бросающего вам вызов. Делайте то, что правильно, ведь доспехи защищают не только ваши кости и мясо. Они защищают честь. Цельность. Справедливость. Солдаты, постарайтесь меня услышать. Ваши доспехи защищают человечность. Глядя на своих солдат, на ваши мундиры, я вижу сочувствие и истину. Когда добродетели рушатся — помогай вам боги, ибо никакие доспехи больше не спасут вас».

— Ладно, Штырь. Я иду за тобой.

Резкий кивок. — Дассем был бы горд. И совсем не удивлен.

— Нужно следить за Градизеном — он хочет девочек, хочет их кровь. Когда появится Умирающий…

— Да? Что же, Грязиплен может полизать дырку Худа. Ничего он не получит.

— Мгновение назад мне почудилось…

— Что почудилось?

— Что ты трехлапая собака. Но я ошибся. Ты скорее похож на Гончую Тени. Идем, я знаю, где все укрылись от дождя…

Сирдомин покачал талвар в руке, оглянулся назад, на Искупителя. Поза бога не изменилась. Он стоит на коленях, сгорбился, закрыл лицо руками. Поза покорного смирения. Отчаяния, поражения. Едва ли ее можно счесть вдохновляющим стягом, под которым начинают битву, за который стоит сражаться; Сирдомин снова поглядел на женщину в низине — и ощутил, как из души по каплям вытекает воля.

Над головой содрогающиеся облака, бесконечный дождь из келика, сделавший все черным. Капли жгут глаза, веки онемели. Он уже привык к тяжкому грохоту, к слепящим разрывам молний.

Когда-то он сражался за недостойное дело — и поклялся, что «никогда больше…» И вот он здесь, стоит между богом невообразимой мощи и богом, в которого не стоит веровать. Один желает жрать, второй, кажется, не против быть сожранным — да что он забыл между ними?

Отчаянный вздох Искупителя заставил его повернуться. Ливень сделал Итковиана черным, похожие на жидкий навоз струи стекали по запрокинутому к небесам лицу. — Умирает, — пробормотал он так тихо, что Сирдомину пришлось сделать шаг поближе. — Но не такого конца он желал. Умирать целую вечность. Кто согласится на подобную участь? Для себя лично? Кто стал бы призывать такую судьбу? Могу ли… могу ли я помочь?

Сирдомин чуть не упал, будто ударенный кулаком в грудь.