Князь оставил его слова без ответа. Сказал о другом:

— Ты бы, Ерема, послал кого в Москву, к боярину Селюте, он, глядишь, и поведает чего о замыслах Даниила и Ивана.

— Дак и без того известно.

Князь бровь поднял:

— Либо дружину на Переяславль навести?

Боярин промолчал, а князь свое:

— Иван на Ногая полагается.

Ерема вставил:

— Он и на Михайлу Ярославича как на спасителя смотрит. Эвон тверич на съезде бояр переяславских поддержал.

— Дойдет черед и до тверского князя.

— Вестимо.

— Однако ты, Ерема, пошли к боярину Селюте, хочу знать, чем Даниил дышит. — И уже когда боярин к двери подошел, сказал вслед: — Московский князь из друга и брата в недруги обратился.

День клонился к вечеру, когда Анастасия подъезжала к городу, далеко оставив позади Любомира. Пустив повод, она всю обратную дорогу думала о случившемся. С той поры, когда ее сердцем завладел этот гридин, княгиня жила двойной жизнью. Она боялась выдать себя и давала волю своим чувствам, только когда покидала Владимир. Анастасия видела: Любомир любит ее, и это еще больше пугало княгиню — ну как станет известно обо всем князю Андрею?

Каждый раз Анастасия собиралась сократить поездки за город, но не решалась, потом подумала, что настанет осень и зима, и все само собой образуется… А Любомир в любви был ненасытен. Княгиня радовалась и огорчалась. Она молила Бога о прощении, но, греша, тут же оправдывала себя: зачем судьба дала ей немощного мужа?

Вот и сейчас Любомир едет позади, Анастасия мысленно сравнивает его с князем, и сравнение не в пользу последнего.

Миновав посад, через каменные ворота въехала в Детинец. Остановив коня, дождалась, когда Любомир принял повод, легко взбежала на высокое крыльцо. В дверях столкнулась с боярином Еремой.

— Князь в гриднице?

— Там, княгиня-матушка.

Анастасию при слове «матушка» покоробило. Ерема так называл ее всегда, хотя сам годами вполовину старше ее. Ужли не хочет замечать, что она совсем молода?

Когда Анастасия вступила в гридницу, Андрей Александрович сидел у стола на лавке, покрытой красным сукном, обхватив голову ладонями. Увидев княгиню, положил руки на столешницу, улыбнулся:

— Я только о тебе подумал.

— Отчего бы?

— Все резвишься.

— Лета мои такие, а егда постарею и ноги отяжелеют, тогда на лавке отсиживаться стану.

Князь вскинул брови:

— Уж не на меня ли намек?

— Нет, князь Андрей, ты еще легок на подъем. Что стоит те многоверстовый путь в Орду проделать.

— В Сарай езжу не скуки ради, а козни княжьи упреждал.

Анастасия скрестила на груди полные руки:

— Ох, князь Андрей, не криви душой, ты за власть брата родного не щадишь.

— Дерзка ты, Анастасия, — нахмурился князь, — я терплю тебя, ибо люблю. А что жестоко, так истину глаголешь: коль не я, так меня, жизнь такою. Сама, поди, ведаешь, дай тверскому князю волю, он меня с потрохами сожрет. А брат Даниил пощадит ли?

— Но Даниил на тебя обиду держит, потому как ты мыслишь Переяславское княжество перехватить.

— Аль я скрываю, хочу един всей Русью править.

— Лаком пирог, да ухватишь ли весь враз?

— У меня пасть огромная.

— Ну-ну, князь Андрей.

— Поди, думаешь, подавлюсь? Так я вином запью.

— Смотри не захмелей.

— Я, княгиня, крепок.

— Мне ли того не знать. А теперь отпусти, князь Андрей, я отдохнуть желаю.