Тохте известно все, что творится в стане у Ногая. Все сведения хан Золотой Орды получает от темника Егудая и от начальника стражи Ногая, багатура Зията. Ногай верит Зияту и не догадывается, что багатур Зият служит Тохте. Ногай пригрел змею на груди, и она его ужалит смертельно, f Посыпал мелкий колючий снег, и Тохта удалился во дворец. Здесь тоже безлюдно, как и в ханском дворе. У двери замер караул, два крепких богатыря с копьями и пристегнутыми к поясам саблями. Хан подошел к жаровне, протянул руки над тлеющими углями. Тепло поползло в широкие рукава халата.

Тенью проскользнул евнух, напомнив Тохте о живших на второй половине дворца женах. Хан подумал о них и забыл. Жены не нужны ему, он презирал женщин. Даже свою мать, когда она начала вмешиваться в его государственные дела, Тохта велел увезти в далекое кочевье, где-то там ее вежа, но хан ни разу не наведался к ней.

Иногда у Тохты появлялось желание удалить из дворца своих жен, надоевших своим пустым чириканьем. Когда они развеселятся не в меру, Тохта велит евнуху унять их, и тот, с позволения хана, поучает ханских жен толстой плетью. Крик и визг Тохта слушает с удовлетворением.

Согревшись у жаровни, хан перешел в зал, устланный коврами, с подушками, набитыми верблюжьей шерстью. Это любимый зал Тохты. Здесь он, восседая на подушках, проводит советы, выслушивает нойонов, принимает послов. Здесь становятся перед ним на колени русские князья, и он, хан, волен в их жизни и смерти. В такие часы Тохта видит себя таким же могучим, как Бату-хан или Берке-хан. А может, подобным далекому предку Чингису?

Тохта хлопнул в ладоши, вбежавшему слуге велел позвать темника Егудая.

Человек разумный не живет без боли душевной. Сопричастный с природой, с окружающим миром, он принимает близко к сердцу горе и страдания людские. Только тварь бездуховная лишена сомнений и терзаний, в ней живет лишь осторожность и ярость, если что-то угрожает жизни ее или ее детенышей.

Епископ Сарский Исмаил благодарен Всевышнему, что сделал его пастырем. Сколько помнит себя, он, Исмаил, служил людям. И тогда, когда был послушником у епископа Феогноста, и когда посвятили его в священники, и теперь, став епископом, он продолжал заботиться о своей пастве. Он благоговейно относился к своему имени, данному ему в честь святого Исмаила, персиянина Халкидонского. Утешая страждущих, епископ призывал их к терпению.

В раздумьях он искал оправдания князьям, но не находил. Он видел, как они, являясь в Сарай на поклон к хану, добивались погибели друг друга, стараясь завладеть чьим-то княжеством. А на съезде хватались за мечи, и Исмаилу едва удавалось унять их. Князья рвали Русскую землю, каждый тянул к своему уделу, и никого не заботила Русь. А враги разоряли ее. Орда и шведы, Литва и немцы… Рыцари в лик норовят ударить, шведы в оплечье, а Орда в подбрюшину, да так, что дух перехватывает.

Им бы, князьям, единиться, тогда бы испытали враги силу народа, неповадно было бы искать удачи на Руси, не мыкали бы горе угнанные в полон, не орошали кровью и слезами скорбный путь в неволю…

Так рассуждал сам с собой епископ Сарский, обходя своих прихожан. В то отдаленное время даже облеченный великим саном духовный пастырь шел к человеку, не дожидаясь, пока тот явится к нему. Епархия у епископа Сарского бедна и мала, но она в стане врагов. Напутствуя Исмаила, митрополит Максим наказывал:

— Помни о том, лечи души словом Божьим.

Припорошенной снегом улицей Исмаил шагал вдоль дувалов, заходил во дворы, безошибочно определяя, в каком закутке обитают рабы.

Старые и молодые, угнанные совсем недавно, они были искусными мастерами: каменщиками и плотниками, кузнецами и гончарами. Исмаил знал судьбу каждого, каков и откуда родом.