— Слышал, будто великий князь звал на нас князей Ростовского и Ярославского? — спросил Иван.

Князь Даниил кивнул.

— Не послать ли им, отец, грамоты, князьям Ростовскому и Ярославскому, чтоб не держали руки великого князя?

— И я о том мыслил, Иван, да ретивы князья Федор и Константин.

— А ежели грамоту с посулами?

— Слыхал, они у Андрея просили переяславскими сольницами совместно владеть, — сказал князь Даниил Александрович.

— И что великий князь? — спросил Юрий.

— Оставил без ответа, — усмехнулся Даниил Александрович. — Будто не слышал, чего князья просили.

Тут Иван снова голос подал:

— И ты, отец, посули, а тот посул посулом и останется.

Даниил Александрович кинул на меньшего беглый взгляд, подумал: «Хитро, хитро, посулить — не значит дать…» А вслух сказал:

— Разумно, сыне. Подумать надо. Как мыслишь, Юрий?

— Без того, что Иван советует, князей Константина и Федора от великого князя не оторвать.

— Так и поступим, — согласился с сыновьями Даниил Александрович. — Пошлем грамоты в Ростов и Ярославль.

При впадении Корослы в Волгу на торговом пути, во времена Ярослава Мудрого заложили город и нарекли его Ярославлем. С той поры город разросся, обустроился, удивляя приезжающих обилием рубленых и каменных церквей, Детинцем на холме и большой церковью на мысу, храмом Успения.

На княжьем дворе палаты и постройки всякие. А за Детинцем посад Ремесленный, огороды и выпасы.

В Ярославле Олекса бывал лет пять назад. Они с дедом-гусляром пришли сюда из Ростова Великого, а ныне в Ярославль прислал его князь. Даниил с письмом к князю Федору Ростиславичу. Прельщал московский князь ярославского сольницами переяславскими, обещал добром отблагодарить, коли Федор Ростиславич с Москвой заодно будет.

Заманчиво писал Даниил, было от чего задуматься. И великого князя боязно, но посулы князя Московского перетягивали…

И тогда решил Федор Ростиславич с великим князем на Переяславль не идти, а послать полсотню дружинников с воеводой, самому же на болезнь сослаться. А там что Бог даст. Будет удача у великого князя, с ним воевода ярославский на Переяславль ходил, отобьется Даниил, он, Федор Ростиславич, всего-то малую часть дружин в подмогу князю Андрею Александровичу выделил, попробуй попенять…

Колючий осенний ветер будоражил Волгу и Ахтубу, гнул камыш в многочисленных рукавах и, вырываясь в море Хвалисское, поднимал воду. Последние купеческие корабли покидали Сарай до заморозков, уходили к берегам Персии, а там уже гости торговые отправятся караванами через пустыни и неведомые земли в Самарканд и Бухару, Хорезм и дальше, за грозные горы. За ними живут народы, торгующие шелками и еще многими чудесными товарами.

В ту осень на кораблях увозили невольников-ногайцев. Невольничий рынок в Сарае, на голом, продуваемом насквозь берегу, наводнен был рабами. Их гнали толпами, как отары, и продавали дешевле захудалой отцы.

Невольникам-ногайцам, чтоб не пытались бежать, набивали на ноги колодки или подрезали сухожилия. Такова была воля того, кто называл себя потомком великих Чингиса и Батыя. Он, непобедимый и могучий Тохта, покарал ослушника Ногая. Где теперь Ногай, возомнивший себя ханом? Труп этого шелудивого пса склевало воронье. И так будет с каждым, кто даже в помыслах посчитает себя равным ему, хану Тохте…

А остатки Ногайской орды, переправившись в низовья Дона, уходили берегом Сурожского моря к горбам Кавказа. Скрипели колеса двуколок, брели старики, женщины и дети, перегоняли стада и табуны, чтобы на левобережье бурной Кубань-реки найти себе пристанище.