Отир не сказал открыто: «Так я и собираюсь поступить», но по его натянутой улыбке и так все было ясно.

— Я не сомневаюсь, что мы можем достичь соглашения относительно выкупа, мы с вами. Однако вы должны меня извинить, если пока что я оставлю их у себя. Когда я все обдумаю, то решу, отдам ли вам ваших гостей и за какую цену.

— Тогда по крайней мере поклянитесь, — попросил Овейн, — что они вернутся ко мне невредимыми — неважно, выкуплю я их или захвачу.

— Я не порчу то, что собираюсь продавать, — заметил Отир. — А то, что мне причитается, я получу со своего должника. Это я вам обещаю.

— Ну что же, я полагаюсь на ваше слово. Пошлите ко мне, когда примете решение.

— И больше нам нечего сказать друг другу?

— Пока что нечего, — заявил Овейн. — Вы держите в тайне свои планы, так что я тоже не стану разглашать свои.

Кадфаэль, до сих пор неподвижно стоявший возле палатки Отира, прошел сквозь ряды безмолвных датчан, которые расступились, пропуская принца Гуинеддского. Овейн вскочил на поджидавшую его лошадь и не спеша выехал за ворота, более уверенный в своем враге, нежели когда-либо — в брате. Когда светловолосая голова, освещенная ярким солнцем, дважды скрылась между дюнами и появилась вновь, превратившись в бледно-золотое пятнышко, Кадфаэль повернулся и пошел искать Хелед и Марка. Они, как всегда, где-то вместе. Марк робко взял на себя обязанность опекать девушку. Она могла при желании отослать его, когда он не был нужен, но если она хотела его увидеть, стоило лишь позвать. Кадфаэль находил трогательным терпение, с которым Хелед мирилась с этой ненавязчивой, но решительной опекой. Она относилась к Марку как старшая сестра, щадя его достоинство и никогда не пуская в ход грозное оружие, которое применяла против других мужчин, а косвенно и против своего отца. Хелед в платье с обтрепанными рукавами, измятом от ночевок на земле, с растрепавшейся гривой иссиня-черных волос, босиком бродила по теплому песку и шлепала по отмелям. А ведь при желании она могла разбить сердца большинства здешних молодых людей. Однако не только ради собственной безопасности девушка так скромно ходила по лагерю, притушив свой блеск, и избегала встреч со своими захватчиками, за исключением мальчика, приносившего ей еду, и Туркайлля, к насмешливому обществу которого привыкла и чьи выпущенные словесные стрелы с удовольствием отражала.

За это время, проведенное в плену, Хелед расцвела, и это летнее цветение было чем-то большим, нежели сияние солнца на ее коже. Казалось, что именно теперь, когда она была пленницей и признала свою беспомощность, когда она не имела возможности ни действовать, ни принимать решения, она освободилась от всех тревог и жила сегодняшним днем, не заглядывая в будущее. «Никогда она не была такой довольной с тех пор, — подумал Кадфаэль, — как в Лланелви прибыл епископ Жильбер, принявшись преобразовывать свою епархию, и когда мать девушки лежала на смертном одре. Она даже испытала горечь подозрения, что отец ждет не дождется, когда смерть жены позволит ему сохранить должность. А сейчас подобная туча не омрачает ее дни, вот она и излучает теплоту. И то, что она не в силах изменить, она решила пережить и даже получить при этом удовольствие».

Кадфаэль нашел Марка и Хелед на холме, поросшем редкими деревцами. Они видели, как подъехал Овейн, и забрались сюда, чтобы понаблюдать за его отъездом.