— Короче, Мухин знал, вернее, он сам предложил Витковскому билеты в кино, и мая основания полагать, что они пойдут с Татьяной. Он хотел убедиться…

— Провокацию устроил?

— Да, если хотите, да, именно провокацию. И выслеживал их. Я не знаю, что именно произошло между ними, вернее, между Мухиным и Гусевой, потому что Витковский уже был дома в это время, но Мухин пришел окровавленный и сказал, что увидел Татьяну мертвой в проулке, рядом с флигелем, где мы жили.

— Любопытно. Но излагаете вы сумбурно. Давайте-ка сначала по порядку, и, главное, подробно. Ничего не упускайте. И не скрывайте!

Трофимов еще разок глянул на Курилова.

— Что вы! Что вы! В интересах истины…

— Не только. Вам следует отвести обвинения от себя, если вы ни в чем не виноваты.

— Конечно, нет! И поверьте, я ценю ваше доверие…

На другой день Мазин внимательно перечитывал подписанные Куриловым страницы.

— Поздравляю, Трофимыч. Большего трудно было ожидать.

— Чем богаты, тем и рады, — сказал Трофимов скромно.

Мазин расхохотался:

— В самоуничижении есть своя гордыня, Трофимыч. Как думаешь, много ли он наврал?

— Не знаю, Игорь Николаевич. Не соврать не мог, не тот человек, а вот где и в чем, затрудняюсь определить. Придется еще поработать.

— А пока Мухин? Таков вывод?

— Показания против него, Игорь Николаевич.

— А чутье, Трофимыч?

— Опять шутите?

— Серьезно. Ты убежден в виновности Мухина?

— Душа моя к нему не лежит, показания против, но придется еще поработать, — повторил Трофимов.

И Мазин был с ним согласен:

— Так и сделаем. Мухин от нас не уйдет. Есть о чем побеседовать и с Витковским.

— Вызовем его?

— Нет. Я съезжу к нему. Это не Курилов.

* * *

— Поймите меня, Станислав Андреевич, прошу вас. Убит человек, убит из побуждений низменных, даже если и с целью ограбления, во что я, прямо скажу, не верю. Мне поручено найти убийцу, и я взялся за это дело не только в согласии с долгом служебным, но и по глубокой внутренней убежденности, что имею дело с преступлением не случайным, подлым, раскрыть которое обязан. И поверьте, раскрою! Не первый год работаю и знаю, раскрою. Вы можете возразить: пятнадцать лет прошло, и не раскрыли, но не возражайте, ошибетесь! Лучше поверьте, убийца станет известен. Такая цель передо мной поставлена. Однако пути к цели разные. Есть короче, есть длиннее. Вы толкаете меня на длинный, дойду и им, но время потрачу, а время дорого. У меня ведь много и другой, не менее важной работы. И потому прошу вас — помогите путь сократить.

Все трое вы заявили единодушно, что Гусеву не знали, но, очевидно, солгали. Позвольте не приводить вам в том доказательств, сами знаете, что солгали. Однако в самой лжи заметна странность — почему так единодушны люди, столь непохожие друг на друга? Ответ возможен двоякий. Первый — люди разные, а веревкой повязаны одной, связали их обстоятельства, общая вина, общая судьба. Ответ соблазнительный, но на поверхности, прост. Другой мне ближе. Единодушие мнимое, в основе которого лежат причины совсем разные. Из различных соображений все трое исходили, когда говорили одно и то же.

Из каких? Корыстных или благородных? Ведь человек не всегда молчит из страха. И присмотревшись к вам, пришел я, Простите за откровенность, к выводу, что один вы из тройки пошли на ложь не из трусости.

Витковский протестующе поднял руку.

— Погодите. Я лишь предполагаю. И не оправдываю вас. Напротив, каковы бы ни были соображения ваши, итог их, результат, объективно ошибочен и вреден…

Разговор их, как и первый, происходил на квартире Витковского.