— Занят? Он часто занят теперь? — спрашивает Татьяна насмешливо, не подозревая о муках Станислава. У нее свои муки, и за насмешливым тоном скрывается, доживает последние секунды надежда, а вдруг и в самом деле занят.

— Да, у нас сессия на носу, госэкзамены.

Но слова эти не могут укрепить надежду, вдохнуть в нее жизнь, слишком выразительно противоречит им весь вид Витковского.

— Стасик, не ври никогда, ладно? У тебя это не получается.

Она говорит «ты» потому, что ей не до церемоний, однако ему в этом обращении мерещится что-то особенное, сближающее их. Он достает билеты, четыре кусочка голубой грубоватой бумаги со штампами и цифрами, два билета на двухсерийный фильм, и держит их на ветру, забыв, что же с ними делать.

— Ну, давай, что же ты?

— Пожалуйста.

— Это все мне? Зачем так много?

— По билету на каждую серию.

— Все равно много. А ты разве не пойдешь?

У него дух перехватывает:

— Если вы не возражаете.

— Не возражаю. Гулять так гулять. Раз я твоему другу надоела, значит, свободна. Что хочу, то и делаю.

— Неправда, — говорит Стас глупо, — вам конечно, не хочется со мной идти.

— А тебе хочется?

— Да.

— Ну и пойдем. Только не стесняйся. Ты не знаешь, наверно, что нравишься девушкам?

— Зачем вы шутите?

— Говори мне «ты». И ничего не шучу. У тебя девушка есть?

— Нет нету.

— Вот, пожалуйста! У хорошего человека и девушки нету, а у подлецов сколько угодно.

— Это вы… ты про Муху так?

— Да хоть бы и про него! Думаешь, не знаю, чего он заметался? Будь спокоен, добрые люди доложили. Ну, дай ему бог счастья. Не все красивых любят, кому чего нравится. Или ошиблась я?

Ее лицо напряглось, непривычно изменилось, вместо приветливого, веселого стало недобрым, вымученным.

— Нет, Таня, это правда.

Она дернула головой, прогоняя мучительное:

— Вот и прекрасно, что правда. Я очень рада за него.

Ему было ужасно жаль ее, но он не знал, что сказать, и повторил любимые слова Мухина:

— Да вы не обращайте внимания. Плюньте.

— Плюнуть? — Она расхохоталась так неожиданно, что Стас перепугался: не истерика ли? — но тут же взяла себя в руки: — Спасибо за совет. Только как же я могу плюнуть? На кого? В душу себе плюнуть, что любила его?

Не мог он утешить ее, смягчить горе, и чувствовал это, но замолчать и уйти не находил сил, а продолжал бормотать жалкое, пустое:

— Нет, не плюнуть, не в душу… Это так… сказано неудачно… Но теперь-то вам за что его любить? Когда вы знаете… Теперь вы должны презирать его. Ведь он недостоин вашей любви, вас недостоин.

Они уже вышли к кинотеатру, здесь было много людей, — и тех, кому посчастливилось попасть на сеанс, а еще больше толкающихся, надеющихся раздобыть билет, если не в кассе, то с рук. Люди подходили, спрашивали: «Нет ли лишнего билетика?» и говорить в такой обстановке то, что говорил Станислав, было неуместно, но он не замечал этого, пока случайно не поднял глаза и не увидел рядом женщину, рассматривавшую их обоих, особенно Татьяну. Он узнал жену отца, и хотя ему нечего было стыдиться, смутился беспредельно, и замолчал, опустив голову, дожидаясь, пока они минуют Веру Александровну.

— Почему ж недостоин? Кто я такая? Он теперь по себе ищет, с высшим образованием.

Около самой билетерши Татьяна вдруг остановилась.

— Ну, что вы там? Проходите! — нажимали сзади.