Он помолчал, словно собираясь с силами. Надрывный лай собак слышался совсем рядом.

— Думаю, она все-таки поняла.

— Наверняка поняла.

— Я не мог оставаться в той желтой дыре. Я не хотел умирать в постели. Я воин. Теперь я счастлив.

Шорох снега, посыпающего его смертельно бледное лицо, обращенное вверх.

— Ты знаешь, я люблю ее.

— Да.

— Я ей сказал.

— Я знаю.

Стрел больше не было. Должно быть, воины подошли совсем близко.

— Это было так важно…

— А что сказала она?

— Что она меня любит.

— Она поняла, дружище. Она тоже воин.

— Она любит меня. Вот почему она крикнула «Нет!», когда я ей сказал.

Глаза у него потускнели.

— Я знаю. Тебе надо идти.

— Я тебя не оставлю.

— Нет, это я должен оставить… все.

Шорох за соснами, присыпанными снегом. Топот ног. Лай, отрывистый и настойчивый. Туолин схватил Воина Заката за руку. Он больше не чувствовал своего тела, только пальцы правой руки пока еще не потеряли чувствительность.

— А теперь послушай… послушай меня:

По больным, иссушенным полям

Все еще странствуют сны.

Воин Заката уже слышал дыхание собак, резкий скрежет металла, скрип кожи.

Он подхватил Туолина на руки и углубился в сосновую рощу.

Потом спустился к реке и вошел в черную кружащуюся воду. Снегопад укрыл их, а река унесла запах. Этой ночью преследователи не станут переправляться.

На том берегу Воин Заката прошел через тростники и взобрался на высокий склон.

Теперь, когда можно было уже не спешить, он подыскал тихое место подальше от стен Камадо, в стороне от поля битвы.

Место, чтобы похоронить Туолина.

Стилеты риккагина он положил ему на грудь под косым углом.

Потом его скрыла земля.

— Да.

— Ты ей, конечно, сказал.

— Я рассказал ей все.

— Хорошо. Думаю, это поможет.

Окна были открыты. В эти последние предрассветные часы в Камадо было тихо. Туман окутывал крепость, как дым.

— Думаешь, есть еще?

Он наблюдал за игрой света на ее нежном лице. Ее кожа отливала шелковым блеском.

— Пещеры? — Он пожал плечами. — Кто знает?

Снаружи проскрипели по снегу чьи-то шаги, поднялись по деревянным ступеням. Хлопнула дверь.

— Как ты думаешь, что ты найдешь в конце своих странствий?

Когда она повернула голову, в ее сине-зеленых глазах блеснул белый огонек, тут же пропавший в тени.

— Месть, — произнес Воин Заката.

— За друзей, которых уже давно нет в живых?

— За весь род людской, Моэру.

— А что будет с нами? С тобой и со мной? Ты однажды сказал, что между нами есть какая-то связь.

— Сейчас не время об этом думать.

— Это важно.

— Да, — согласился он. — Важно.

— Потому что наши с тобой сны все еще странствуют…

Даже собаки на улицах Камадо не подавали голоса, словно зная о том, что наступает последний рассвет.

Фыркают боевые кони, беспокойно бьют копытами и раздувают ноздри, выпуская клубы пара.

Многочисленные ряды пехотинцев разворачиваются под руководством своих риккагинов. Из Камадо длинной колонной все идут и идут воины, выстраиваясь на флангах войска людей.

Уже рассвело, но вязкий свет тускл и неярок, словно бледному солнцу уже не хватает сил, чтобы светить как должно.