—  Он мне сказал, что ты умер.

Но я здесь.

—  Я сказал, что ты искал меня в лесу. Что пока ты жив, мне не будет покоя. Ты будешь травить меня…

А еще он сказал, что я умер.

—  Он не стал бы мне лгать.

Он уже солгал.

—  Что тебе от меня надо?

Расстояние между ними заметно сократилось, хотя ни тот ни другой как будто не сдвинулись с места.

Чего надо нам друг от друга?

Голова дернулась, широкие ноздри раздулись.

— Мне вообще ничего не надо — только вернуться назад, в лес под Камадо.

Может быть. В свое время.

—  Он был прав. Ты хочешь моей смерти!

Глаза налились бешенством.

Я не сделаю тебе ничего плохого. И подумай — почему?

Сетсору расхохотался:

— Не сможешь!

Они сошлись в битве, в долгом сражении без конца и без смерти. Он понял это мгновенно. Он знал, что должен разрешить эту головоломку. Разрешить во что бы то ни стало. Иначе они ввяжутся в схватку за пределами самого Времени.

Он был напуган, но подавил нарастающий страх — просто отбросил его от себя. Попытался подумать. Главное — не забывать. Если забудешь… провал… пустота… Огромная косматая голова заметалось у него перед глазами.

— Я ничего не боюсь. Я убиваю, и все!

Олень, кажется, снова впадал в истерику. Она захватила его, сдавила. Чтобы уже никогда его не отпустить. Никогда.

Плотная и глубокая темнота опустилась на мир. Ночь, которая не была ночью. Беззвездная и бесконечная. Черное покрывало. Спать. Уснуть. Саван…

Прорыв сквозь трепещущую пелену. Паруса. Наверх. Крики морских птиц. К теплому солнцу. Ушел. Ушел…

Думай!

Неба нет, горизонта нет, нет земли.

Объятые чернотой.

Они бьются друг с другом, падая и поднимаясь опять. Парализующее смятение. Паника истощает силы. Надо взять себя в руки.

Сосредоточиться. Существование сужается до…

Снова — прикосновение страха. Но это уже другой страх. Что-то крадется во тьме, приближается… И он знает, что это.

Запредельное.

То, что таится за гранью смерти.

Конец.

Нет!

Ничем не сдерживаемое смятение разлилось штормовой волной чувств, и он сразу расслабился, всем своим естеством ощущая его громогласное, оглушительное приближение. Теперь — на отмель. Стоять до конца.

В глубину.

И тут его вдруг озарило — как будто пронзило сияющей молнией. Ослепило энергией.

Ты не причинишь мне вреда, ты не сможешь, сказал он.

Глядя в глаза Сетсору.

Приближаясь.

Без воздуха.

Ты понимаешь, сказал он. Скажи мне, кто ты.

—  Что ты имеешь в виду?

Ты знаешь.

Конвульсивное сжатие темноты.

— Ты сумасшедший!

Взмахи мерзостных крыльев.

Все будет кончено, если ты мне не скажешь.

Сетсору тоже почувствовал это. Теперь.

Я знаю, а значит, и ты должен знать.

—  Боюсь, что…

Это все, что осталось ему. У него.

И все-таки что-то осталось.

Скажи мне.

—  Я, — прохрипел Сетсору, — это ты.

Шелест ветра, и это ушло.

Внизу, далеко-далеко внизу, в самом центре мироздания, извивалось оно — безголовое существо, чье туловище бесконечно тянулось в пространстве. Оно ворочалось, корчилось и блестело, постоянно меняясь и пребывая вовеки неизменным.

Снизу до них долетел шквал соленого ветра. Начали проявляться цвета.

Тело Оленя содрогалось от рыданий. Они удерживали друг друга, обливаясь соленым потом, а потом как бы слились воедино и оказались друг в друге, связанные нерушимыми узами, и теперь он наконец ощутил в отношении Сетсору другое чувство, которое он затруднился бы определить.