Кири вспомнила другую ночь, когда она сидела здесь же вместе с Ронином. Она понимала, что потеряла его навсегда, уступив его жажде поисков неведомого, что манила его за собой.

После того, как Маккон убил в Шаангсее Мацу, что-то умерло в ней. Какая-то часть ее души. Иначе и быть не могло. Без Мацу Кири осталась лишь неприкаянной половиной единого целого. Они обе осознавали опасность такой жизни, но их все же влекли ее полноценные, насыщенные и необузданные радости. Вот почему они так старались беречь друг друга. Но Маккон разрушил все это, разорвав нежное белое горло Мацу. Из-за Ронина. Потому что Маккон исступленно искал его.

Но сейчас, вглядываясь в густой лес, где притаились прислужники смерти и разрушения, она испытывала только одно желание, нестерпимое, неодолимое. Быть с ним. Она могла спать с другими мужчинами, но при этом страдать от разлуки с ним, и она знала, что ради него пошла бы на все. Ради него она предала бы и свой народ. Потому что хотела его больше всего на свете. Все остальные чувства, которые сейчас сделались для нее отвратительными, хотя все-таки и любопытными, роились в темных глубинах ее естества, но она как бы и не соприкасалась с ними и даже не хотела признавать, что они существуют. Вот почему она изо всех сил заглушала в себе страдания от утрат — от самой великой и горькой утраты. Впервые в жизни она ощутила, что она просто не выдержит и погибнет, если позволит себе глубокие чувства.

Она достала из складок одежды длинную трубку и тщательно набила ее табаком из маленького кожаного кисета.

Прикурив от масляной лампы, Кири глубоко затянулась, надолго задержала дым в легких и резко выдохнула его. Ее дыхание прошуршало в ночи, и белое облачко растворилось в сыром, морозном воздухе. Вдали послышались голоса. Она не обратила на них внимания. Может быть, это ей только почудилось…

В голову лезли странные мысли. На мгновение она призадумалась, а не сделать ли ей затяжку поглубже и больше не выдыхать. Бесконечный экстаз. Переход в никуда. Мысль была соблазнительной. Почему бы действительно не уйти — прочь от этого смутного, но настойчивого ощущения зарождения личной трагедии, куда более страшной, чем сам Кай-фен, который был ей сейчас безразличен. Безразличен, как и все внешние проявления жизни. Но она понимала — и ей было горько это осознавать, — что ее тело предаст ее. Когда клубы дыма наполнят легкие и проникнут в кровь, когда сознание угаснет, все равно возобладают рефлексы, и она выдохнет помимо воли. Организм будет стремиться выжить. Ему нет дела до страданий души.

Сидевший рядом Туолин засмотрелся на ее профиль, такой красивый и бледный в красноватом и влажном свечении снежной бури. Далеко, за пропитавшимся кровью полем, в тени соснового леса, что-то происходило. Он почувствовал содрогание земли. Но мысли его были сосредоточены только на ней. Интересно, о чем она думает?

Он давно знал Кири. Все время, что был в Шаангсее, все время, что воевал, — так давно, что уже и не помнил, как долго. Он знал ее как хозяйку Тенчо, лучшего в городе дома услады. Знал ее и как Императрицу. Но для него — как для воина — ее титул практически ничего не значил. Громкие титулы предназначаются для подставных лиц. Для него лично значение имели только дела. А слова — это для слабых, для тех, кто боится действовать.

Среди его воинов ходила такая история, которую рассказывали-пересказывали до тех пор, пока она не превратилась едва ли не в легенду: как-то раз Туолин услышал, что один из его людей похваляется своими боевыми подвигами, и тогда, не говоря ни слова, он достал меч и снес хвастуну башку. Один этот поступок, жестокий и бескомпромиссный, был гораздо красноречивее всяких высоких слов об оскорблении воинской доблести. Ни одно, пусть даже самое строгое, увещевание не сравнилось бы по силе воздействия с этим «наглядным примером».

Он молча склонился к ней, наблюдая за тем, как из черной щели между неподвижных губ выходит последняя слабая струйка дыма.