В такую погоду хорошо сидеть дома, за высоким крепким частоколом и крепкой дубовой дверью, у пылающего очага и пить травяной отвар из обожжённой глиняной пиалы с куском доброго, хорошо прожаренного мяса. Борзун бы с радостью так и поступил, но Судьба распорядилась по-своему. У него не было дома и, видимо, уже никогда не будет. А ещё у Борзуна больше не было свободы, не было права говорить, пока к нему не обратятся и не было левого уха. Всё это он добровольно отдал в руки двух ведьм, когда ему пришла в голову мысль, что, заполучив двух рабынь, он сможет на время усмирить волнения в своей банде. А сейчас он прижимал окровавленный кусок нательной рубахи к уху, из которого до сих пор текла кровь.

За всё нужно отвечать. В том числе и за свои слова. Именно эту фразу сказала ему ведьма, когда он стоя на коленях, рыдая от боли, с готовностью преподнёс её окровавленный кусок собственной плоти. Теперь ухо болталось на его шее на вощёной верёвочке. Она так приказала. Чтобы помнил.

Паромная переправа. Ещё три часа, и они будут в Искаре, а на этой многоногой твари, почитай за два доберутся, если паромщик окажется на этой стороне.

Им повезло, если к данной ситуации применимо это понятие, поскольку паром был здесь.

Борзун несколько раз ударил в бронзовый колокол, подвешенный на вкопанном потемневшем от времени высоком столбе, заставив с него испуганно вспорхнуть какую-то птицу, и гулкий звон разнёсся далеко над тёмной неспокойной водой.

Паром дрейфовал неподалёку от берега, метрах в десяти, представляя собой плавучую избушку, установленную с самого края, на довольно большую квадратную деревянную платформу, которая сейчас пустовала, еле видно, покачиваясь на волнах, и то, если тщательно приглядеться.

Увидев, что на пароме по-прежнему не было никакого шевеления, он ещё несколько раз дёрнул привязанную к билу верёвку, но уже заметно сильней.

Это возымело эффект, поскольку даже отсюда, несмотря на снежный ветер, было видно, как из избушки появился паромщик.

— Слышу, демоны вас дери, — донеслось на берег. — Слышу!

Боги, неужели ты ослеп? Посмотри на берег, глупец, и отплывай как можно дальше.

Но баржа, несмотря на мысленные мольбы разбойника продолжала своё неторопливое движение. Уж можно было расслышать скрип палубной доски, а спустя некоторое время баржа с негромким стуком ударилась о бревенчатый пирс.

— Ну? Вы долго на берегу торчать будете? — прогудел паромщик.

Борзун в недоумении оглянулся на ведьм и его брови удивлённо приподнялись. Огромная туша гомункула исчезла.

— Светлых дней! — поприветствовала паромщика Хильсена. — Нам бы на тот берег перебраться.

— Да каких светлых дней, — проворчал детина с простоватым веснушчатым лицом, — видали, что твориться, — он обвёл рукой вокруг. — Давайте забирайтесь и отчаливаем. Проезд — пять серебрушек с человека.

— Нас устраивает, почтенный, — ведьма протянула паромщику монету.

— Золотой, — ахнул тот. — Да у меня и сдачи не будет, — он растерянно засуетился.

— Нам не нужно сдачи. Просто сделай свою работу, — ведьма подошла к нему почти вплотную и заглянула в глаза.

Паромщик на мгновенье оцепенел, затем помотав головой, сказал:

— Не извольте беспокоиться, къянмис. Всё будет в лучшем виде, — он посторонился, пропуская их на паром, а затем его взгляд остановился на Борзуне.

— Это же…, — он, выпучив глаза, потянул нож из-за пояса. — Его же вся Пустошь ищет, душегуба проклятого, — он было двинулся в сторону разбойника, но был остановлен повелительным жестом второй ведьмы.