Как только Крисси увидела стройную, тоненькую, почти неземную мадемуазель Жаклин, ее одинокую душу охватила нежность. Постоянно в черном одеянии, оживленном лишь ниткой жемчуга желтовато-розового цвета, такого же, как цвет ее кожи, тридцатилетняя учительница музыки производила впечатление элегантности и изысканности, смутно напоминавших Крисси о далеких днях в Лондоне, о салоне в Мейфэр.

Самыми лучшими часами для Крисси были эти частные уроки. Нет, нельзя сказать, что это было самым лучшим временем — это было единственно хорошим временем. Единственным разочарованием было только то, что от мадемуазель Жаклин, как было разрешено ее называть, не пахло гардениями. Ее ароматом была роза, чайная роза, тревожащая, возбуждающая. У Крисси просто голова кружилась от этого запаха. И мадемуазель также чувствовала симпатию к Крисси. Они были родственными душами, чужими в этом холодном мире чуждых им людей.

Другие девочки поэтизировали мадемуазель Пайо. Они представляли себе, что у нее была в прошлом какая-то необыкновенная и трагическая любовь. Ее возлюбленным был моряк, который так и не вернулся из плавания. Это была одна версия. Ее возлюбленный был так хорош собой, что ее младшая сестра влюбилась в него и соблазнила, — это была вторая версия. Ее возлюбленный был женатым человеком и вернулся к жене и детям ради их благополучия — третья. Все они были не так уж далеки от истины. Возлюбленный действительно покинул Жаклин ради другой, но ею была церковь, и Жаклин больше так никого и не полюбила. Единственное, что ей осталось — это музыкальные уроки и девочки, которых она учила и которые не любили никого, кроме себя.

Собственно говоря, было вполне логично, что Крисси и Жаклин потянулись друг к другу, — ребенок, у которого не было ни матери, ни друзей, и молодая женщина, у которой не было ни возлюбленного, ни ребенка.

Когда Крисси приходила в музыкальный салон, Жаклин обнимала ее, радуясь желанию той заниматься. Крисси тоже обнимала Жаклин в ответ: ее давно никто так не ласкал.

— Ну что, малышка, — обычно говорила мадемуазель. — Что будем играть сегодня? Бах? Моцарт? Шопен?

— Давайте Шопена! Я обожаю Шопена, мадемуазель!

— Очень хорошо, тогда Шопен.

Пока Крисси играла, учительница клала руки ей на плечи, трогала ее щеку, отводила челку с глаз. Когда у Крисси что-нибудь получалось особенно удачно, целовала ее в знак одобрения.

Крисси разрешили проводить свободное время в компании мадемуазель Жаклин. Они ходили по улочкам Старого Города, рассматривали бронзовый монумент, воздвигнутый в память основателя города, бывали в различных музеях и известных храмах, катались на лодке по озеру Св. Лаврентия и по реке. Крисси была вне себя от счастья.

В декабре она получила письмо от тети Гвен.

«Дорогая Крисси!

Очень рада была услышать от мадемуазель Перигор о твоих успехах. Наконец-то ты взялась за ум. Я пишу тебе эту коротенькую записочку с тем, чтобы сообщить, что я не поеду этой зимой в Палм-Бич. Так что тебе будет лучше остаться на каникулы в школе. Мои комнаты в «Плазе» не позволят тебе там разместиться. Мне удалось только договориться о Гвенни и Харди (можешь себе представить, как переполнена сейчас гостиница). Руби едет в Виргинию погостить у приятеля. Мадемуазель Перигор заверила меня, что тебе разрешат остаться на каникулы в школе. А может быть, тебе удалось с кем-нибудь подружиться и, возможно, тебя пригласят погостить. Именно для этого и нужны друзья. Не удивляйся, когда получишь небольшую посылочку к Рождеству. Желаю весело провести каникулы.

Целую.

Тетя Гвен».