|
На мой стук в дверь не последовало никакого ответа. Я толкнул ее, и она открылась.
Кокандова в нумере не было, там была лишь Дуня, производившая уборку.
— Где он? — спросил я
— Кто?.. — как-то испуганно спросила она.
— Господи! Кокандов, разумеется.
— К-какой К-кокандов?..
— Не понимаю, о ком вы это спрашиваете? — донесся сзади голос неслышно подошедшей Амалии Фридриховны. — Вдруг «вспомнила»: — А, да, да, припоминаю — господин Кокандов… Это тот господин, который прибыл сюда как за пару часов до вас. Так вы же, должно быть, помните, что он вышел прогуляться как раз перед сходом ледника, и именно в ту сторону. Правда, Дуняша?
— П-правда…
Амалия Фридриховна притворно вздохнула:
— Бедняга. Теперь уже вряд ли найдут.
Все было ясно. На секунду-другую во мне проснулся государственный прокурор, который в подобных случаях обязан действовать, независимо от личности убиенного, но он, этот прокурор, едва пробудившись, тут же и улетучился, освободив в душе место для живого человека со своими пристрастиями. Да, я уже ощущал себя в отставке и лишь теперь понял, как теснил дыхание этому живому человеку тот воображаемый мундир.
Хозяйка, пристально глядя на меня, спросила:
— Вы разве, Петр Аристархович, не помните, как он уходил на ту злополучную прогулку?
Если и была у меня досада, то лишь оттого, что перед своей «прогулкой» Кокандов унес с собой какую-то тайну, связанную с Клеопатрой и с убийством Ряжского. (Впрочем, на сей счет я тоже имел кое-какую версию, нуждавшуюся лишь в некоторой проработке.)
— Да, да, теперь точно припоминаю… — перед тем, как уйти в свой нумер, проговорил я.
Далее в то утро я производил действия, свойственные для преступников и уж никак не приличествующие для государственного прокурора; мой прежний наставник, судебный следователь Савелий Игнатьевич Лежебоко назвал бы их «зачисткой территории». Теперь, мысленно расставшись со своим раззолоченным прокурорским мундиром, преступные действия эти осуществлялись мною легко и естественно.
Прежде всего следовало должным образом настроить всех остальных.
В каком-то отвлеченном разговоре с профессором Финикуиди я мельком упомянул Кокандова.
— Какой Кокандов? — взглянув на меня заговорщицки, спросил тот. — Ах, да! это, должно быть, тот господин, что так не вовремя прогуливался в районе ледника, — вы его имеете в виду?
Я лишь кивнул.
Все остальные при упоминании этого имени также смотрели на меня с притворным удивлением: «Какой Кокандов?». Я понял, что тут беспокоиться нечего, все уже участвовали в заговоре.
Затем я задумался — где могли спрятать труп. С этой целью я вышел из пансионата и вскоре увидел на газоне в глубине двора небольшую прогалину из свеженасыпанной земли. Вернувшись, я обратился к княгине:
— Прекрасный у вас газон, Амалия Фридриховна. Я бы сказал, идеальный, как в Англии, если бы не один маленький огрех.
— Вы имеете в виду?..
— Да, да, вон там.
— О, вы правы! Сейчас прикажу Абдулле, чтобы заложил дерном.
— И еще… Бедняга Кляпов не оставил ли какой-нибудь предсмертной записки?
— Да, оставил… Но только мне показалось, что она… не вполне уместна…
— Дайте-ка взглянуть.
По таким каракулям совершенно невозможно было установить, чьим почерком это написано. Внизу, правда стояла подпись Кляпова, вполне идентифицируемая, однако осуществить подделку остального текста ничего не стоило (Господи, о чем думал в этот момент все еще официально пребывающий в должности государственный прокурор!). |