Обе, и Амалия Фридриховна, и Ми, сделали вид, что не заметили промелька великанши, и хозяйка доверительно обратилась ко мне:

— У меня к вам, господин прокурор, некоторая просьба…

— Слушаю вас.

— Я заметила, что господин жандармский ротмистр во всем следует вашим советам, поэтому — не могли бы вы… ну как-нибудь устроить так, чтобы он держался нынче от нас подальше?

Явно тут что-то еще затевалось.

Я пообещал, что постараюсь выполнить это в меру своих сил, и с тем направился к нумеру, в котором располагался ротмистр.

Убедить его мне не стоило особого труда. Едва я сказал ему, что постояльцы устали от событий последних дней и нынче хотят немного поразвлечься, а присутствие представителя власти, возможно, будет их несколько напрягать, как он ответил с некоторым даже подобострастием, что-де любые указания господина прокурора для него — руководство к исполнению; что сам он вообще из нумера не выйдет (чего делать, при учете двух полуштофовых бутылок коньяка у него на столе, делать и без моих наставлений явно не намеревался); что, наконец, отдаст приказ, дабы солдаты из присланного отделения вообще не появлялись на господской половине. Добавил также, что про гибель Зигфрида уже отписал в соответствии с нашим разговором. Наконец — глядя на меня искательно:

— Надеюсь, ваше превосходительство… на уговор… (ясно, имелись в виду эти самые «конусы»).

— Не сомневайтесь, — с трудом пряча свое отвращение к нему, ответил я и поспешил покинуть его нумер.

Как-то вдруг подумалось: «А ведь все равно не жилец! С его умом — ох, ждет его когда-нибудь эта самая форма 511!»

На лестнице снова столкнулся с Амалией Фридриховной и Ми. При виде меня они было приостановили разговор, но затем хозяйка все же сказала:

— Не сомневайся, дорогая, Лизавета все сделает в точности так, как мы уговорились.

С тем они разошлись. Я сделал вид, что ничего такого не услышал — не сомневался, что вскорости и так все узнáется.

Да, похоже, этот пансионат приберег напоследок еще какие-то свои тайны.

Вечер десятый,

состоявшийся посередине дня.

Нorror y la suciedad

Обед прошел почти в безмолвии, все поглядывали на Ми, ожидая продолжения ее рассказа. Наконец Евгеньева сказала:

— Господа, у нас до прибытия висьолого Антона не так уж много времени; давайте-ка продолжим наше пети-жё, а то я уж вся в нетерпении. Пройдемте же в залу, господа!

Повторного приглашения не потребовалось, уже через несколько минут все устроились в зале на своих местах. Ми также заняла свое место на импровизированной авансцене.

— Вы, дорогая Ми, — сказала Евгеньева, — как раз, помнится, оборвали свой рассказ на самом пике вашей l’amour с принцем на белом коне… то есть, на автó; уж не знаю, какого цвета.

— Рыжее, — отозвалась Ми. — Оно было рыжее, как детское гов… Пардон — как детская diarrea. И боле вы не услышите про l’amour, а услышите только про horror y la suciedad, про ужас и грязь, не про что более.

— А как же принц?

— Quemarlo en el infierno! — с ненавистью произнесла Ми. И по-русски добавила: — Да уже и горит, зас… Прошу, конечно, извинить, я, как вы поймете, хорошим манерам не обучалась.

Далее привожу ее рассказ, не отвлекаясь на «охи» и восклицания в зале, которые раздавались весьма часто, ибо то, что затем последовало, было в самом деле ужас и грязь.

Итак, она продолжала:

— На четвертый день очнулась я на грязном, вонючем матрасе, в столь же вонючем полуподвале с решетками на окнах.