— А пожрать ни у кого нет? — робко спрашивает Мэтт.

Первым начинает ржать Николай.

А потом и я.

* * *

Возвращаясь в город, я замечаю Хва-ён, отрабатывающую приёмы на тренировочной площадке. Кореянка, как машина, лупит борцовский манекен. Удары глухие, мощные оставляют в нём глубочайшие вмятины.

Лицо у неё отрешённое, взгляд рассеянный. Свет горит, но дома никого нет.

Решаю перекинуться с ней парой слов. Не только одному мне сейчас тяжело. Девушка вообще перебралась на другой край свете, где никого не знает. Приблизившись, окликаю её и спрашиваю:

— Хва-ён, как ты? Что-нибудь произошло во время операции?

— Глава, — она отвечает глубоким кивком. — Было нелегко — враг оказался силён, но мы справились.

— Я видел, как ловко ты прикрывала ребят. За несколько недель такому нельзя научиться.

— Боевые искусства — моя вторая натура, — отзывается девушка со смущённой улыбкой.

— Вот как? Расскажи о себе.

— Я родилась в маленькой деревушке, — начинает она. — Моя семья веками изучала тхэккён. Я выросла среди этих традиций.

— Значит, драться — в твоей крови.

— Именно так. Отец говорил, что многие члены нашей семьи в древности стали Хваранами.

— Это же название твоего класса. А что это значит?

— Верно. Это элитные боевые отряды в древней Корее. Туда набирали детей из семей аристократов, но отличившиеся простолюдины также могли попасть в эту группу. Их долго готовили, обучая, как боевым искусствам, так и религии, поэзии, а также политике.

— Прямо не люди, а швейцарский нож.

Хва-ён скупо улыбается.

— В любом случае, твои навыки нам очень пригодились, — говорю я. — Мы ценим таких бойцов.

Её улыбка становится шире.

* * *

Я уже подхожу к командному центру, когда тишину разрывают пронзительные звуки. Кажется, что запертый в комнате человек методично терзает скрипучую дверь, отчаянно пытаясь вырваться на свободу.

Это что… музыка?

Инструмент верещит подобно раненому кабану, которому наступили на хвост. Ещё пара тактов — и становится ясно, что беднягу не просто придавили, а используют в качестве трамплина для прыжков.

На секунду наступает тишина, но вот музыкант берёт высокие ноты. Скрежет ржавых автобусных тормозов по сравнению с этим — комплимент.

Проходящие по улицам люди с мучительными гримасами зажимают уши. Какой-то ребёнок начинает плакать. Вдалеке воет собака.

Это нужно срочно остановить, и я поспешно направляюсь в сторону здания, с крыши которого доносится это психологическое оружие. Уже через минуту обнаруживаю ирландца Кухулина, издевающегося над волынкой. Надутые щёки, покрасневшее лицо с веснушками. Человек не развлекается, а по-настоящему выкладывается.

— Лиам, — приветствую его я.

Тот прерывается. Слава богам! И отвечает:

— А, Егерь… Мои соболезнования.

— Спасибо. Что скажешь по атаке на базу Драконов? Всё нормально прошло на вашей стороне?

— В целом успешно, хоть и пришлось повозиться. Защищал ребят, как мог, но… я едва не облажался, когда Эрис ранили. Сорвался, как тогда…

Он колеблется.