Когда Николай вошёл в зал, Лиза и Вера, чинно сидели на лавочке, и листали какой-то журнал, коротая время в ожидании конца уроков, и сразу же вскочили, встав чуть не по стойке смирно, когда Белоусов подошёл.

— Вы чего это? — Николай укоризненно покачал головой. — Скачете словно блохи.

— Поздравляем производством, ваше высокоблагородие. — Вера склонила голову.

— И с Владимиром первой степени. — Добавила Лиза. — Это вам за Астрахань?

— И за это тоже. — Николай усадил сестёр и сам сел рядом. — А в основном за то, что был хорошим мальчиком и слушался старших.

Девушки прыснули от смеха, сразу растеряв весь пафос.

— Ладно. Чего у нас плохого?

— Приходила жаловаться учительница географии. Сказала, что Анечка на уроке рисовала одноклассниц, и раздавала рисунки. От чего класс совершенно не слушал тему.

— Всё?

— Ещё жаловалась преподавательница немецкого. Она сама из Силезии, а у девочки берлинский акцент.

— Ну, значит ничего существенного. — Подвёл итог Николай.

— А тут многие выговаривают и наказывают за меньшее. — Произнесла Лиза.

— Зачем? — Николай удивился. — Дитё же. Совсем кроха. Учить нужно. Рассказывать, что хорошо, а что плохо. Вот, например, с рисунками её. Она превосходно рисует. Со следующего года, я договорюсь с кем-нибудь из Академии Художеств, чтобы принял класс, в качестве педагога. А пока, просто расскажем Анечке, что так делать не нужно. Что если она хочет кого-то нарисовать, то для этого есть переменка и часы самоподготовки. А с акцентом этим и вовсе ерунда. Через два года у них сменится преподаватель, и та дама, насколько я помню, из Мюнхена. И что снова переучиваться? Нет уж. Путь у девочки будет хохдойч, чем эти местечковые говорки.

— Братик! — Девочка в голубом платье с кружевами, словно ядро, выпущенное из пушки, вылетела из бокового коридора, и высоко подпрыгнув в воздухе, была поймана и прижата к груди.

— Привет. — Николай коснулся губами щеки девочки. — Как прошёл день?

— А, ерунда. — Аня отстранилась, спрыгнула на пол, и стала одеваться, аккуратно сложив туфельки в мешок, и стянув нарукавники. — Машка, дура, кидалась на музыке, промокашкой. Так ей Клавсанна вкатила неуд, да ещё и два часа отработки.

— А ты?

— Ну и я. — Девочка вздохнула. — Час получила за географию, и час за разговоры на правописании. — Аня понурилась, ожидая выволочки.

— Так. С рисованием на уроке понятно. Просто больше так не делай, и всё. А что с правописанием?

— Катька всё приставала с правилами. Сама не учит…

— Понятно. — Николай помог девочке одеть лёгкое пальто. — Помогать конечно нужно, но на уроке, это делать уже поздно. Посоветуй ей лучше заниматься, и сама не подставляйся.

Белоусов взглядом проверил как на девочке сидит одежда, и взяв за руку, пошёл к выходу.

— Господин полковник! — Николай обернулся и увидел, что к нему быстрым шагом шёл высокий широкоплечий мужчина в тёмно-сером костюме, и наброшенном на плечи тонком шерстяном пальто чёрного цвета. Лицо у мужчины было отёчным землистого цвета, и явно нездоровым, а на носу висело небольшое пенсне, в золочёной оправе.

За мужчиной едва успевала сухощавая женщина лет тридцати с таким же измождённым лицом, по виду воспитательница или бонна маленькой девочки, которая семенила рядом, ухватив женщину за руку.

— Господин?

— Дворянин Рябчиков Пётр Семёнович.