|
Хотите со мной? Я с содроганием отказался. — Ладно. Тогда высадите меня у метро — я сам доберусь. И защищайтесь от доброты, Инксвитч. Она может оказаться смертельным изъяном. Она может даже открыть дверь мэдисонам, что живут на том свете. Услышав это, я поспешно завел мотор. Я высадил его у станции подземки и проследил за тем, как он спускается по лестнице со своим кейсом, набитым живыми мышами. Редко будущее казалось мне таким неопределенным. Тем же вечером, около десяти часов, — прошло достаточно времени — все же опасаясь, что Мэдисон еще не помер, я снова позвонил его матери. Она меня просто ошарашила! — Умер? Ах, что вы, нет. Он не умер. Я редко видела его таким энергичным. Это вы, господин Смит? Я выдавил из себя, что да, он самый. — Он умчался из дому несколько часов назад. Уолтер говорил, что знает, что вас нужно будет успокоить и подбодрить, и просил, чтобы вы перезвонили на Месс-стрит, 42. Я позвонил на Месс-стрит, 42 и сказал: — Это Смит. Мне нужно поговорить с господином Мэдисоном. Жизнерадостный мужской голос отвечал: — Смит? А, господин Смит, владелец «Национальной трясины», ну конечно. Послушайте, Смит, у нас для вас есть сенсация!.. — Нет-нет, — отмахнулся я. — Я не издатель. Передайте Мэдисону, что это тот самый господин Смит. Тот, кто говорил со мной, отошел от телефона. Я услышал бешеное стрекотание телексов и лающие голоса. Э, да в офисе кипела работа! Но ведь Мэдисон только что умирал! Голос Мэдисона: — О, господин Смит. Спасибо, спасибо, что позвонили. Я знал, что вы будете беспокоиться. — Я думал, ты умираешь или уже умер! — Кавычки открываются: чудо медицины. Кавычки закрываются. Внутримышечное введение морфия, за ним бензедрина и внутривенное впрыскивание черных чернил вырывает Мэдисона из лап смерти. Смит, мы должны перестать цепляться за ностальгическое розовое сияние вчерашнего дня. Сейчас пора приниматься за души людей. Ибо это те времена, когда испытываются человеческие жернова. Мы — хозяева людских судеб, и я благодарен Богу за свою неукротимую волю… — Подожди, — прервал его я. — Что ты сейчас собираешься делать? — Смит, мы должны быть довольны, что никогда больше не будет такой возможности устроить переворот в области связей с широкой публикой. Лучше не искать неприятностей на свою голову и бросить все это. Мы должны не назад оглядываться, а сурово смотреть в лицо будущему. Гений и вдохновение торжествовали бы, если бы не этот ненадежный клиент. Но наплевать. Теперь я прибегну к обычной политике прессы, и хотя это долгий мучительный процесс, в конце пути нас ждет триумфальная процессия, и мы будем ехать, увенчанные лаврами, вот увидите. С нарастающим в душе страхом я настойчиво повторил: — Что ты собираешься делать? — Смит, у нас есть первое из трех «Д», на которые опираются связи с широкой публикой, — ДОВЕРИТЕЛЬНОСТЬ, потому что вы нас еще не выставили. Мы утратили второе «Д» — ДОСТОВЕРНОСТЬ. Нас вытурили с первых полос! А кто же поверит заметке мелким шрифтом? Но не волнуйтесь, Смит, они снова будут наши! Ведь у нас есть еще третье «Д» — ДВОЙСТВЕННОСТЬ, дискуссия! Ехал я ночью, в жуткий холод, был уверен, что чего-нибудь придумаю, и вдруг меня осенило. Противоречия! Мы можем без конца вести свою кампанию на прочном лобном месте двусмысленности. Успех нам обеспечен! А теперь вам придется меня извинить: мне сообщают, что на другом проводе меня ждет издатель из «Лос-анджелесской грязи». |
