— Знаешь что, проверь-ка ты на всякий случай все свои вещи и сообщи нам, не пропало ли у тебя чего-нибудь из них.

Отослав Мише звуковое письмо, Лешка поднялась и направилась к дверям, где в ожидании своей хозяйки давным-давно нетерпеливо повизгивал Дик, зовя ее на прогулку. А потом остановилась на полдороге.

— Рома, а зачем кому-то у Миши что-то воровать?

— Ну, мало ли! Кто-то же открывал его атлас, где эвкалиптовые листья лежали. У мишки его голову оторвали… Думаешь, чтобы ему досадить? А если в игрушке какой-нибудь клад был зашит?

— Теперь тебе всегда будут клады мерещиться? — покачав головой, спросила девочка. — Ну, а мы с тобой что будем делать? Ждать писем и следить за развитием событий?

— Еще чего! Кто ж тебе такое сказал? Мы с тобой будем не только размышлять, но и активно действовать. Ведь если принять на вооружение сразу несколько версий, то какая-нибудь обязательно окажется верной.

Лешка снова оттолкнула от себя рвущегося гулять Дика:

— А что, у тебя есть еще какие-нибудь версии?

— А то нет! Пока, правда, всего одна, но мне кажется, что другую искать не придется. — Ромка вскочил с места. — Вот скажи, ты внимательно слушала, о чем нам говорила Славкина мать? Ну, о Мишином прошлом, об автокатастрофе?

Лешка кивнула.

— Ну, в общем-то, да.

— Значит, его мать погибла, так?

— Так.

— А отец?

— Что отец?

— Раз он остался сиротой, значит, отца у него не было, поняла?

— Куда мне! И вообще при чем тут это?

— При том, что надо выяснить, с кем, зачем и куда они ехали, когда произошла эта самая авария.

— Рома, но какое же могут иметь отношение те давние события к тому, что теперь, спустя почти год, мальчика кто-то неизвестно зачем пугает, причем не здесь даже, а на другом континенте?

Ромка покрутил пальцем у виска.

— Ну и балда же ты! Сама, что ли, не соображаешь? Вот скажи, если бы тебя ночью полили кетчупом, ты бы что сделала?

Лешка не стала задумываться.

— Возмутилась бы. Нашла бы того придурка и дала б ему по шее. Противно же, когда тебя и твою постель всякой гадостью мажут.

— Вот видишь, тебе стало бы просто противно.

А он страшно перепугался. А помнишь, он сказал нам, что почти ничего не боится. Мышей не боится. Помнишь?

— Помню.

— А почему тогда он кетчупа испугался? Да потому, что принял этот самый несчастный соус за кровь. А крови он боится, скорее всего, из-за той аварии, вот этот кетчуп ему о ней и напомнил.

— Да? Как мог кетчуп напомнить ему об аварии, если он о ней ничего не знает, так как забыл все, что с ним тогда произошло? Помнишь, как раз об этом нам Светлана Анатольевна говорила?

— Но что-то у него в голове должно было остаться? Просто он сам не знает, почему ему страшно. А может, он о ней уже вспомнил, только молчит? Я, сказать по правде, хотел задать ему такой вопрос, да не решился, ведь Светлана Анатольевна и Вика предупреждали, что этого делать нельзя. Вот и крутись тут, на другой стороне шарика, когда не знаешь, что можно делать, а что нет. Кстати, я читал, что раньше, в старых голливудских фильмах, когда снимали всякие там перестрелки между гангстерами, то актеров, которые играли роли раненых и убитых, поливали не чем иным, как кетчупом.

— А теперь — клюквенным соком, — машинально добавила Лешка, думая совсем о другом. — Быть может, тогда, как-нибудь обтекаемо, стоит выяснить, о чем он забыл, а что помнит?

— Надо подумать, как это сделать, чтобы не напугать его еще больше.