Она взяла его руку и поднесла к своей щеке, и он почувствовал, как его ладонь становится мокрой от ее слез. Он покачал головой.

– Просто… просто в твоей душе зарождается сомнение. Ты остаешься один на один с тем беспределом, что творится на улицах, и тебя начинают грызть сомнения, пока, наконец, ты не задаешься вопросом, а кто ты, собственно, такой? Что из себя представляешь? Мужик ты, в конце концов, или кто? А если ты считаешь себя мужчиной, то тогда почему, пока ты был в отъезде, твоя девушка ушла к другому? Почему ты допустил, что умер твой дед? Почему ты боялся все это время? Кто ты, черт возьми, такой? Кто ты?

Внезапно он притянул ее к себе, и она почувствовала, как его начинает бить сильная дрожь.

– И потом у меня появилась ты. Ты, Кэрин, тепло, свет и чудо. И внезапно страх оставил меня на какое-то время, до тех пор, пока… пока я не начал задумываться о том, что и до меня у тебя кто-то был, что ты любила кого-то…

– Хэнк, я люблю тебя.

– Да, да, но…

– Я люблю тебя, только тебя!

– ..и я думал о том, почему должен быть кто-то еще, почему? И стал бояться, что потеряю тебя, как потерял тебя он. Так что же со мной, Кэрин? Ведь я же знал, чувствовал, что ты любишь меня, знал о том, что ты порвала отношения с ним, потому что тебе был нужен я, только я, и все равно этот страх жил во мне, пока… пока…

Он заплакал. Она слышала его всхлипы, и ей сделалось не по себе. Ее муж плакал, а она не знала, как успокоить его, чем утешить, и на всем белом свете для нее не было звука жалостнее, чем доносившийся из темноты плач мужчины. Она целовала его лицо, мокрое от слез, его руки, и он снова тихо повторил:

– Я не герой. И мне страшно. Мне не по себе от тяжести возложенной на меня задачи, но я… в понедельник утром я войду в зал суда, выберу присяжных и буду выступать обвинителем по делу об убийстве первой степени, потому что это путь наименьшего сопротивления. Потому что так проще и безопаснее…

– Нет, не говори так.

– Потому что я…

– Нет! – оборвала она его. – Не надо!

Еще какое-то время они оба сидели молча. Он достал из кармана носовой платок и высморкался. Облака теперь совсем закрыли месяц, и склон погрузился во мрак.

– Может быть, пойдем домой? – предложила она.

– Мне бы хотелось еще немного побыть здесь, – тихо ответил он. – Если, конечно, ты не возражаешь.

– Дженни должна скоро вернуться.

– Тогда иди. Я скоро приду.

– Ладно. – Кэрин поднялась с земли и одернула юбку. Она пристально вглядывалась в темноту, но никак не могла разглядеть его лица. – Хочешь, я сварю кофе?

– Хочу. Это было бы великолепно.

– Хэнк?

– Что?

– Ты не трус. Он не ответил.

– Ты очень смелый.

Он снова промолчал. Тогда она протянула руку и коснулась пальцами его щеки.

– Я люблю тебя, милый, – проговорила Кэрин. – Я тебя люблю. – И затем почти шепотом добавила:

– И очень горжусь тобой, – после чего развернулась и поспешно скрылась за деревьями.

Хэнк затушил сигарету и глядел на воду.

Как должен поступить юрист? – спрашивал он себя.

Я должен возложить вину на них.

А на кого же еще? Разве я могу призвать к ответу культуру, отбирающую у родителей всякую возможность быть личностью, загоняющую их в тесные рамки унылого однообразия, лишающую отцов мужественности, а матерей женственности? Вправе ли я возлагать ответственность за болезнь всего общества в целом на троих ребят, совершивших убийство? Но, черт возьми, они же убили человека, убили, так как же все-таки должен поступить юрист?

Ну, предположим, ты уже вошел в зал суда, думал он.